Елена ухватилась за Бальмонта страшно цепко, со всей силой своей первой страсти. Она отдалась ему сразу и всецело, без колебаний и раздумий «подарила ему свою молодую жизнь», как где-то говорит Чехов. И это подействовало на Бальмонта сильнее всего. Она выказывала ему свое обожание при всех и при мне, ни с кем и ни с чем не считаясь. Никто, кроме Бальмонта, не существовал для нее. Она интересовалась только теми вопросами, теми людьми, которые ему были интересны. Чтобы читать и говорить с ним на его любимом английском языке, она тотчас же стала его изучать, а затем и испанский, польский, итальянский, с которых научилась переводить под руководством Бальмонта. Французский и немецкий она знала уже раньше. Занятия математикой и астрономией были заброшены. Елена настолько была под влиянием Бальмонта, что говорила его словами, утрируя только до смешного его манеру выражаться: «позлащенные возможности» вместо денег, и так далее. Она усвоила его способ выражаться и строить фразу. Писала его почерком, только буквы ее были более вычурны. У нее не было больше счастья, как быть с ним, слушать его. Она следовала за ним всюду как тень, исполняя все его желания, прихоти, все его «хочу», в каком бы состоянии он ни был. Сопровождала его в его блужданиях днем и ночью. Сидела с ним в кафе, пила с ним то, что он пил…
Однажды она, больная фурункулами, в легком платье, примерзла к скамейке на бульваре в Париже, где ему вздумалось сидеть очень долго ночью, и, вставая, содрала вместе с платьем кожу. Ей это не сходило с рук, как ему, но в его присутствии она не обращала на себя внимания. Когда ему надоедало бродить ночью по улицам, она вела его к себе в комнату, где тотчас же появлялось вино в причудливых бокалах, изысканные фрукты.
Бальмонт читал стихи, она внимала ему, сидя у его ног — ее любимая поза.
E. A. Андреева-Бальмонт, E. О. Волошина, Нина Бальмонт в мастерской М. А. Волошина в Париже. 1904 г.
Бальмонту это обожание нравилось бесконечно, особенно первое время после совсем иной жизни со мной: я судила и часто осуждала его, как простого смертного, высказывала свое недовольство им, страдала от его «отпадений», как назывались у нас его состояния опьянений. Воздерживала его всячески от вина. Спорила, возражала, не соглашалась с ним. Для меня Бальмонт был «Костя», «Костюня», «Кадеэ». Для Елены — «Поэт», «Вайю» [139], «Курасон» [140], как она его называла.
С 1904 года Елена уже неукоснительно следовала за нами всюду. Она поселялась рядом, где бы мы ни жили: в Париже, Петербурге, Москве. Она бросила свои занятия, все ее время уходило на служение Бальмонту.
Вначале она, очевидно, мечтала, что Бальмонт оставит меня и уйдет к ней. Но потом, убедившись, вероятно, что нас с ним связывает более глубокое чувство, она как будто примирилась с тем, что будет жить около нас, конечно, не без надежды, что постепенно ей удастся отвоевать у меня Бальмонта совсем.
Со мной Елена всегда была безукоризненно внешне внимательна и почтительна, как к старшей (она была моложе меня на пятнадцать лет). Не без льстивости называла меня «царицей» и уверяла Бальмонта, что преклоняется передо мной. Он верил ей и очень сокрушался, что я не отвечаю на ее любовь.
Первое время я пробовала бороться с ее захватническими приемами, не причиняя Бальмонту лишних волнений. Но с характером Елены это оказалось невозможным.
Ее всепоглощающая страсть действовала на Бальмонта заразительно. Не было возможности жить как прежде, спокойно и размеренно. Елена считала минуты, которые проводила без него; она находила постоянно предлоги бывать у нас в неположенные часы, и утром и днем, не довольствуясь вечерами, которые я ей предоставляла всецело.
Она знакомилась с нашими знакомыми, приглашала к себе наших друзей и бывала всюду, где бывали мы. Но этого ей было мало. Она всегда была недовольна, страдала и своими страданиями мучила Бальмонта. Он разрывался между нами, не желая потерять ни ее, ни меня. Больше всего ему хотелось не нарушать нашей жизни, жить всем вместе. Но этого не хотела я.
Как Бальмонт представлял себе нашу жизнь втроем, я не знаю. Когда я спрашивала его, как можно, по его мнению, реально осуществить такой треугольник, он говорил: «Как в Примеле».
