Его первое выступление — сплошной триумф. Бальмонт очень счастлив и описывает его мне так: «Мой труд был не напрасен. Большая зала, в которой я читал Руставели и о нем, была битком набита, одних стоявших было 300 человек, да сидевших 400. И несмотря на то, что Канчели и я не захотели повышать цены, мои друзья, устроившие этот вечер, вручили мне 600 рублей. Слушатели слушали не только внимательно, но поглощенно и восторженно. Среди публики было много молодежи, было грузинское дворянство, было простонародье, вплоть до слуг из моей гостиницы. Старики, знавшие Руставели наизусть, восторгались звучностью перевода, близостью к тексту и меткостью при передаче тех мест, которые вошли в жизнь как поговорки…»
Из Тифлиса Бальмонт ездил в Кутаис, где ему приготовлена была встреча. За полтора часа до Кутаиса, на станции Рион, его встретили цветами, кликами, рукоплесканиями. И все время его многочисленных выступлений продолжался этот «праздник сердца», как называл его Бальмонт.
К. Д. Бальмонт в группе. 1915 г. Кутаиси
По дороге в Москву Бальмонт едет на север и в каждом городе — Вологде, Ярославле, Пензе, Саратове, Перми и других — останавливается, чтобы читать свои лекции и песни из поэмы Руставели.
Его по-разному слушают и воспринимают в этих городах. И Бальмонт очень чувствует отношение к себе слушателей. Залы всегда полны, слушают его внимательно, в большинстве случаев устраивают овации, но иногда не бывает «магизма». «Мне радостно видеть размеры моей славы и глубину влияния, остроту этого влияния в отдельных сердцах. Я люблю эти отдельные, отъединенные, тоскующие, влюбленные в красоту, пронзенные сердца. Для них стоит странствовать». Бальмонт настолько доволен своим путешествием, что хочет его продлить, ехать на Урал, в Сибирь. Но доехав до Омска, где навещает своего брата Михаила, он раздумывает и возвращается «в свои два дома» — в Москву и в Петроград.
Письма ко мне (и к другим, верно, — Елене и Нюше, я знаю, он писал часто) он пишет большей частью в вагоне, так как приезжая в новый город, в котором иногда остается меньше суток, он попадает в водоворот людей, и у него нет минуты свободной. Я получала от него письма с дороги почти ежедневно. Он писал и длинные письма в несколько страниц, и открытки. Открытки его были всегда содержательны, как письма, он на них умел поместить очень много, благодаря своему четкому, убористому почерку. Он писал мне обо всем, о всех своих впечатлениях за день: о впечатлениях от природы, от новых городов, от встреч с людьми, между прочим, было несколько интересных. В Нижнем — князь Звенигородский, поэт и земец, давно обожавший стихи Бальмонта и знавший до сотни его стихов наизусть. В Уфе — молодой татарин Саахидо Сюнчелей («какой красивый звук», пишет Бальмонт), заведующий библиотекой мусульманских книг, переводчик бальмонтовских стихов. В вагоне Бальмонт познакомился со священником-грузином, который все время войны был на фронте; он звал Бальмонта гостить к себе в имение, чтобы показать ему охоту на тигров, рассказывал много интересного о войне, а Бальмонт ему о бое быков, которым тот очень интересовался.
Впечатления Бальмонта от множества городов, посещенных им, очень разные. Ему нравились большие южные города, где он имел всегда восторженную аудиторию и восторженные отзывы в печати. Ему нравились Саратов, Казань, Уфа среди волжских городов. Бальмонт пишет, что «в них все же много следов зловредного влияния той противной интеллигенции, которая причиняла много зла России своим односторонним доктринерством». Пермь произвела на него очень сильное впечатление. Он писал мне (14 декабря):
«…Сегодня день фантастичен. Вот где среди снежных просторов, над широкой Камой, над равнинами, за которыми тянется на 15 верст сосновый бор, — я один. Я бродил над застывшей рекой. Я смотрел на янтарно-хризолитные дали, где когда-то вот так бродили варяги. Я чувствовал, быть может впервые, все безмерное величие России, всю красоту ее судьбинную, предназначенную».
