Писал Бальмонт о прочитанных им в дороге книгах, писал о своих замыслах, о своих планах на будущее. Мои письма доходили до него неаккуратно, но он писал, не дожидаясь ответов. Он вникал во все мелочи моей жизни. Ни разу не пропустил какой-нибудь «мой день»: день моего рождения, именин, даже день нашей свадьбы, который обычно мы дома не праздновали… Посылал поздравительные телеграммы. Телеграммы он писал как письма: с обращением, с ласковыми словами. Он очень обижался, когда я к деловым депешам к нему в Африку или Мексику не прибавляла, из экономии, какого-нибудь нежного слова. В письма ко мне он всегда вкладывал засушенный цветок, какой-нибудь стебелек, листок. О девочке нашей он никогда не забывал, спрашивал о ней, сам писал ей. Из разных городов посылал мне подарки, деньги или вещи, выбирая очень тщательно такие, что мне могли понравиться. Из Тифлиса — шелковый платок, из Екатеринбурга — самоцветные камни. Очень трогательным мне показалось, что в первом же письме из вагона, только что отъехав из Петербурга, вспомнил свое обещание Нинике и ее подруге Ане подарить «кафтаны как у мананок» и просит меня заказать их за его счет, который он оплатит по приезде. Обе девочки в то лето работали в Ладыжино в саду и в поле с мананками (наемными работницами из Тульской и Калужской губерний) и мечтали носить такие же суконные свитки, как они.
В Екатеринбурге Бальмонт отменяет поездку в Сибирь и возвращается в Петроград, оттуда, не долго мешкая, к нам в Москву. Его заезд в Вятку ознаменован тем, что он там впервые импровизировал. Он пишет мне: «3-й вечер здесь был зерном того, что я намерен устроить в Питере и в Москве. Без какой-либо подготовки я говорил вчера в прозе импровизации о связи света солнца и луны с теми или иными, или, вернее, с одними и совсем разными другими ликами, чувств, мыслей и настроений. Читал страницы из „Будем, как Солнце“, „Ясеня“ и других книг. Построил воздушный мост от луны к смерти. Тоскующие „Камыши“, „Лебедь“ и пламенно-торжествующее „Гимн к огню“. Спутал волшебно все величины рассуждения, введя в них слово „Любовь“, и вызвал взрыв восторга, завершив говорение страстно взволнованным чтением поэмы „С морского дна“. Этот вечер, околдовавший жителей и жительниц уральского замка Катерины, я устроил мысленно в честь тебя, ибо с тобой я пережил „Будем как Солнце“ — эту красивую и жестокую, эту лучшую мою книгу».
Погостив у нас, в доме моей сестры в Москве, Бальмонт едет в Петроград. Он полон новых планов. Он собирается уже весной во вторую поездку по России и Сибири. Везти его должен предприниматель Меклер. Но он неожиданно присужден к аресту на три месяца. Поездка не может состояться, как Бальмонт рассчитывал. Он не жалеет особенно об этом, но возмущен несправедливостью, постигшей Меклера: его арестовали за противозаконное пропечатание в афише Морозова «шлиссельбуржец»{89}, а также за какой-то скандал, происшедший на лекции Петрова (священника), в котором неизвестно кто был виноват, он или полиция. О Меклере собирались хлопотать. Ждали открытия Думы{90}. Бальмонт не стал никого дожидаться и отправился лично к градоначальнику. Тот ему сказал, что сделать ничего нельзя, что постановление только состоялось и потому сейчас никак не может быть отменено. Бальмонт пишет мне: «Через несколько дней я предприму дальнейшие меры, так сказать, вопреки своим интересам, из чистого человеколюбия к Меклеру, к которому отнюдь не чувствую никаких нежных чувств и даже напротив».
Пока Бальмонт занят составлением лекций, которые готовит для своей поездки: «Любовь и смерть», «Женщина в великих религиях», которую потом назовет «Лики женщины», он выступает несколько раз с поэмой Руставели, точнее, со своим расширенным словом о нем (параллель — Руставели, Данте, Петрарка, Микель-Анжело). Выступления его там всегда собирали публику и имели успех. Но он тяготился Петроградом. Он ему в этот приезд как город неприятен. «Я чувствую, что я опять полюбил Москву». Он пишет мне 20 февраля 1916 года: «Так мне хорошо было в Москве — сейчас чувствую обостренно: как мне было радостно и беззаботно в Брюсовском. Хочу хоть во сне быть там». И еще: «…мне Нюша писала, что в Брюсовском после меня и без меня фантастически тихо. Александре Алексеевне еще раз за все ее благие заботы, и за тонкое внимание, и за изысканную радость ежедневного умственного общения сердечное шлю спасибо. Чуть я прибыл в город Невы, уже чувствую большой пробел в возможностях и усладительной легкости совершать свою работу. Здесь не пойдешь так просто из своей комнаты в другую, где книгохранилище и добрый дух при нем».
