В конце февраля Бальмонт уезжает в свою вторую поездку. Путь идет на юг. Бальмонт радуется теплу, солнцу уже в Полтаве. Он хвалит южную молодежь, в ней много горячности, он чувствует себя на Украине родным. «Или это воистину оттого, что мой прадед был из Херсонской губернии», — шутит он. Минуя Николаев и Одессу, где рабочие беспорядки, Бальмонт едет через Сумы в Тулу, где пересаживается в сибирский поезд. Он едет один, Елена, поправившись — она болела, — должна приехать к нему в Иркутск. Когда он через месяц добирается до Новониколаевска, там настоящая весна. Но публика здесь несравненно холоднее и сдержаннее, чем на юге. «Вчера я испытал, — пишет Бальмонт оттуда, — редкое для меня чувство: я как новичок волновался в начале выступления. Надо сказать, что здесь ни один лектор и ни один концертант не мог собрать полную аудиторию. Ко мне собралось 700 человек и встретили меня рукоплесканиями. Это все новости для меня. Конечно, понять ¾ слушателей ничего не поняли в моей „Любви и Смерти“, но слушали внимательно, как сказку, как грезу музыки. И это хорошо. Этих людей нужно понемногу приучить к Красоте. Смутно они все же ее чувствуют».
Но в общем ему не очень нравится Сибирь. Он продолжает свой путь. «Я по чести должен ехать из-за моей спутницы Марии Владиславовны, хочу ли я этого или не хочу». И еще повторяет: «Сибирь должна быть мною увидена целиком, это будет настоящая новая страница моей жизни».
Чем дальше Бальмонт едет, тем больше тяготится Сибирью. «Сибирь продолжает мне не нравиться, и, конечно, я никогда в жизни не поеду в нее больше, если только меня не сошлют туда, чего да не допустит судьба. Какие-то орясины эти сибиряки. Тупые оглобли. Не дай Бог с ними жить, увянешь быстро. И от природы здешней веет грустью». В другом письме с Байкала: «И тоска в воздухе мне чудится везде. Тени замученных. Я привезу отсюда ларец горьких слов».
Если Бальмонту надоело разъезжать по необозримым пространствам Сибири и узнавать не мыслью, но ощутительно телесно, как непомерно велика Россия, — то еще больше ему надоели его выступления, они стали ему «нестерпимы, отвратны, постылы». Он даже неохотно собирается в Японию с Еленой, которая приехала к нему в Харбин, чтобы ехать туда с ним. Ему не нравятся японцы и японки, которых он встречает в Харбине и Владивостоке. Он предубежден против этой «кошачьей породы». Он радуется открытому морю и предстоящему плаванию.
Но приехав в Японию и пожив в ней неделю-две, он не хочет уезжать оттуда. Он пленен ею безмерно. «Я влюблен в Японию целиком, категорически, без оговорок». Большая радость и неожиданность для него и то, что японцы знают его гораздо больше, чем знают его в Сибири, и любят.
В следующих письмах, после разъездов по Японии (Токио, Йокогама, Никко), его влюбленность в эту страну не прекращается, а усиливается. «Изящные люди среди прекрасной природы. Но ведь это идеальное сочетание». И еще: «Я так очарован Японией, что хотел бы пробыть здесь годы. Вся Япония chef d’oeuvre — шедевр, вся она воплощение изящества, ритма, ума, благоговейного трудолюбия, тонкой внимательности. Как жаль, что мы не были вместе. Но я тогда не понял бы Японии, я был еще слишком юн».
Из Японии Бальмонт вернулся в июне 1916 года в Москву. Остаток лета он провел с нами в Ладыжине. Бальмонт очень доволен своей жизнью там, среди молодежи, очень интересной, надо сказать. У моей сестры гостили в то лето: моя племянница Маргарита Васильевна Сабашникова — художница, Нюша, дочери Татьяны Алексеевны Полиевктовой (Маша, Оля, Аня), ее племянник Алексей Николаевич Смирнов, художники Федор Константинович Константинов и Лев Бруни и сын Бальмонта Коля. Все это были восторженные слушатели Бальмонта. Он много пишет в это лето и стихов, и прозы и любит их читать в этой аудитории. За несколько дней он записал в свою записную книжку четырнадцать сонетов. Затем три японских очерка, которые печатаются в «Биржевых ведомостях»{91}. 5 июня Бальмонт участвует в большом польском вечере в Сокольниках, говорит о Словацком и читает свои стихи о Польше. Но главным образом он занят переводом Руставели. К этому времени относится стихотворение Николая Бальмонта, посвященное отцу:
