Катя милая, я хотел писать подробно тебе о всех моих разговорах с Еленой, но написал об этом по приезде Нюше и просил прочесть тебе. А больше пока нечего писать. Я не могу настаивать на том, что для другого, близкого, не так желанно, как для меня, и не могу убеждать в том, в чем сам более не убежден. Я считаю, что Петроград во всех смыслах желаннее Крыма. Все то, что я слышал при проезде через Москву, заставляет предполагать самые неожиданные вещи в ближайшее будущее. А раз все так шатко, делается простой невозможностью увозить близких в чужедаль, куда, быть может, вовсе не будет правильного доступа. Кроме того, неоправдавшиеся чаяния быстрого устроения моих книгоиздательских дел в связи с небрежением тех лиц, на которых я имел все основания рассчитывать, ставят предо мной вопрос о заработке во всей угрожающей обнаженности. Каждый месяц в Петрограде и Москве ослабляет эту угрозу. Каждый месяц вне столицы лишает меня литературных возможностей. Думаю, что Елена сумеет найти в Питере помещение и что все будет благополучно.
Как ты? Как все жители Ладыжина? Мне хорошо здесь, но уже манит возвращение. Стихи более или менее улетели. Но Руставели успешно продвигается.
Милая, до новых строк и до скорого свидания. Обнимаю тебя. Твой К.
Катя милая, я получил твое письмо от 20-го, спасибо. Я еду в Москву, как писал, завтра, во вторник. Ночую там и в среду приезжаю в Ладыжино.
Вчера кончил 4-ю большую песню Руставели, совсем победоносно. Теперь я перевел 5-ю часть всей поэмы и изменю характер работы, буду выбирать отдельные наилучшие места, чтобы позднее слить все связующим очерком.
Милая, до скорой встречи. Обнимаю тебя. Твой К.
Катя родная, я уже подъезжаю к Воронежу, где опущу это письмо и письмо Мушке. Я рад, что вчера с вокзала поговорил с тобой. Мне делается так хорошо и так уверенно-спокойно, когда я слышу, что ты сердцем своим говоришь со мной.
Тепло. Светло здесь. Яркое солнце. Много зеленых деревьев. Люди уж не те: отпечаток Юга на лицах и в голосе.
Еду удобно. В вагоне благоприлично. В уборной ухитрился вымыться с ног до головы, и чувствую себя бодрым и ожившим. А вчера я так устал, что, казалось, не в силах буду уехать.
Катя, милая, сегодня день нашей свадьбы. Если изловчусь, из Воронежа пошлю тебе телеграмму. Скажи Ане{110} и Нинике, чтоб они заказали себе «кафтан мананки»{111}, я по приезде оплачу.
Сердцем тебя целую. Солнце возвращает мысль в Ладыжино. Я был так счастлив. Обнимаю. Твой К.
Катя милая моя, я уже в Закавказье, и все здесь другое. Русские лишь кондуктора. От первой повозки, в которую были запряжены быки, я почувствовал себя в далекой экзотике, как бы на Яве или Цейлоне. Солнце греет, и все время окно открыто, даже ночью. На краю дороги, по степным пустырям еще радуют глаз синие колокольчики и мелкие белые и лиловые цветочки. Все утро поезд едет вдоль синей полосы моря. Около Петровска-Порта плеск волн врывался в окна вагонов и мне хотелось броситься в воду. Начал грезить о том, как хорошо сейчас в наших, уж навеки наших, местах: Primel, Soulac-sur-Mer, La Baule, St. Brivin l’Océan. Когда-нибудь я приобрету там маленькую виллу над Океаном и месяцы и годы буду слушать, не тоскуя, извечный голос Лазурного могущества.
Сегодня к вечеру я в Баку, а завтра, верно, уж буду завтракать со своими грузинскими друзьями в Тифлисе. Но у меня еще нет ощущения, что я еду туда. Читаю Винклера «Духовная культура Вавилона» (подарок Нюши), и, хоть это элементарно, мысль уходит далеко.
Милая, а ты в скучных хлопотах? Как уродлива мне показалась Москва. Можно жить лишь в Париже, или в деревне, или у моря.
Лицо твое целую. Твой Рыжан.
Катя милая, пишу тебе в первую же минуту, и мысленно целую тебя и Нюшеньку. Я писал и ей каждодневно с дороги. Путь перестал быть приятным, как только я приблизился к краю армян, т. е. к Баку. Была давка, крики, оры, теснота и духота. Но я добился двух мест энергией чрезвычайной. Здесь я, слава богу, не с армянами, а с грузинами.
Письмо прервалось. Я отправился к Канчели, которые встречали меня на вокзале, и к ним я пошел обедать, а потом у них собралась публика: князь Диасамидзе, редактор грузинской газеты «Тэми», молодой писатель Робакидзе, и некая красивая княжна Катя, и некая красавица Милита, и еще. Эти грузинские лица сразу переносят меня в какие-то иные страны.
