Жених осыпал ее подарками. Каждый раз, здороваясь, он преподносил ей сверточки, которые доставал из своего цилиндра, большею частью конфекты. Меня страшно интриговало, как эти коробочки попали в его шляпу. Я поджидала его прихода и, спрятавшись в передней, подсматривала, откуда он достанет коробочку, и так ни разу и не видела. Он уверял, что он фокусник, и конфекты появляются у него в шляпе или в другом месте по его желанию. Только то, что Таня сидела в гостиной и у нее были свои конфекты, отличало ее как невесту от других сестер.
Свадьба Тани происходила на даче 1 июля, венчание в Москве, в нашем приходе в Брюсовском переулке. Мы ехали туда и назад в открытых колясках. На даче обер-пастор Дикгоф венчал молодых по лютеранскому обряду.
Очень занимательны были для нас приготовления к этому торжеству. Наша большая классная была устлана коврами, со стен свешивались зеленые гирлянды, всюду стояли букеты цветов. Пастор, с короткими напомаженными волосами, в сюртуке, в белом галстуке, стоял лицом к молодым и произносил речь по-русски с сильным немецким акцентом. «Здесь невидимо присутствуют и родители молодого Иоганна Карлова, — и он театральным жестом указал на портрет стариков Бергенгринов, — коих изоображение мы тут видим», — и он раздельно произнес эти два «о». Я запомнила и его жест и интонацию и всегда представляла его на потеху братьям.
Я присутствовала при одевании невесты к венцу. Ее причесывал парикмахер Агапов, приехавший из Москвы, и я удостоилась чести держать шпильки, которые Агапов брал у меня из рук, чтобы прикалывать восковые цветы флердоранжа и подвенечную фату. Моя роль на свадьбе этим и ограничилась. Я очень завидовала Мише, который нес икону на руках впереди невесты, сел с Таней в нарядную, обитую внутри белым шелком, карету и в церковь вошел впереди всех. Но он не сумел даже положить икону на аналой, он был слишком мал ростом. Как бы я все это ловко проделала! Но я не мальчик…
Самое большое впечатление на меня произвел длинный шлейф Таниного подвенечного белого атласного платья. Его нес как паж шафер в одной руке, другой придерживая венец, когда в церкви Таня обходила вокруг аналоя. Мне казалось, что этот длинный, длинный шлейф был самым главным, был тем, что превратило Таню из девочки, бегающей еще вчера с нами в короткой юбке, в даму. И мне страстно захотелось «жениться», чтобы надеть такое платье.
И когда вскоре после этого я была в церкви на венчании нашей портнихи, тоже в белом, но в коротком платье, я не хотела верить, что это настоящая свадьба. Как же без шлейфа?!
На свадьбе Тани гостей было много: все наши родные и много знакомых жениха. Обед был длинный, но очень веселый (по сравнению с поминальными обедами прошлого лета). Один дядя матери, очень приятный и ласковый старик, болтал за столом без умолку, произносил речи, путаясь в словах, сам над собой смеялся, чокался с нами, детьми, и нарушал строгий этикет нашего дома, что нам, конечно, очень нравилось. Под конец обеда он встал из-за стола, поставил себе на голову бокал с шампанским, потом, подойдя к молодым, выпил его, бросил под ноги молодым и закричал во все горло «горько», повторяя «горько» до тех пор, пока Таня и Иван Карлович, краснея и конфузясь, не поцеловались. Когда бокал разлетелся вдребезги, мы в ужасе посмотрели на мать. Она спокойно подошла к дяде, взяла его под руку и увела на террасу, потом подозвала Васю, и я слышала, как она ему сказала взволнованным голосом: «Уговори дядю лечь в беседке отдохнуть». Я побежала с братом. Но ему не удалось уложить дедушку; тот что-то все громко выкрикивал, подходил, приплясывая, то к одному, то к другому, всех обнимал, целовал. Я побежала к нашей немке сообщить ей, что Großonkel Иван Кириллович ist verrückt geworden [56].
Вечером Таня уехала с мужем к себе, в свой новый дом. Это была квартира на Тверской, в небольшом особнячке, ее сняла для молодых мать. Она же ее устраивала, совещаясь с Иваном Карловичем о распределении комнат, показывала ему образцы мебельной материи, ковров, драпировок. Жених и невеста все одобряли, со всем соглашались. Приданое белье, давно заготовленное для старшей сестры Саши и лежавшее в сундуках, пошло Тане. Оно было выставлено в зале на столах, перевязанное шелковыми лентами, и знакомые очень восхищались ручной вышивкой гладью, ажурными метками. Но я в то время это презирала и не ходила смотреть «женских тряпок».
Иван Карлович был необычайно почтителен к теще. Он всегда искал ее общества, беседовал с ней долго и с видимым удовольствием. Называл ее «мамашенька», был преисполнен к ней внимания, целовал ей руки. И за глаза в разговоре с нами он всегда превозносил ее. Он возмущался, когда я, подростком, пытаясь эмансипироваться, не соглашалась, не принимала каждое слово на веру и даже позволяла себе, за ее спиной разумеется, критиковать. Я первая из детей, и единственная, позволяла себе это делать. Сестры негодовали на меня за это, а младшие братья слушали с удовольствием мои предерзостные речи, но при этом боязливо посматривали по сторонам, не слышит ли кто меня.
