В поэзии Блока этого периода есть ясно выраженное различение света и тьмы и воля стать на сторону света: «Все, дышавшее
И наконец, в душе поэта происходит окончательный, спасительный кризис:
В эти годы Блок сознавал себя «недвижным стражем», хранящим в «приделе Иоанна» «огонь лампад». Но рядом со светлым обликом «Девы, Зари, Купины» и «Ангела-хранителя»[27] вставал и другой лик, сильно его тревоживший.
«Ты свята, но я Тебе не верю»…
«Ты гадаешь, меня не зови,
Я и сам уж давно ворожу»[28].
Иногда он стоит у порога храма, как истинный паладин Мадонны:
Ты здесь пройдешь, холодный камень тронешь,
И, может быть, цветок весны уронишь,
Здесь в этой мгле, у
Растут невнятно розовые тени,
Высок и внятен колокольный зов.
Ложится мгла на ветхие ступени,
Я
Но иногда:
Люблю высокие соборы,
Душой смиряясь, посещать…
Боюсь души моей двуликой
И осторожно хороню
Свой образ
В сию священную броню.
В своей молитве суеверной
Ищу защиты у Христа,
И тихо, с измененным ликом,
В мерцаньи мертвенном свечей,
В сердцах молящихся людей.
Здесь уже звучат ноты будущего Блока, поэта «Маски», «Арлекина», «Незнакомки».
В марте 1903 года я получил от Блока письмо. Оно звучало как вариант к его стихам:
Вот они — белые звуки
Девственно-горних селений…
Девушки бледные руки,
Белые сказки забвений…
Блок писал:
«Тебе одному из немногих и под непременной тайной я решаюсь сообщить самую важную вещь в моей жизни. Я женюсь. Имя моей невесты — Любовь Дмитриевна Менделеева. Срок еще не определен, и не менее
В следующем письме, где он просил меня быть у него шафером, Блок писал:
«Радостно упрекать[31] друг друга в “несвоевременном” (как полагают!) “прерафаэлитстве” (как говорят!). Но дело в том, что
Суровый Дант не презирал сонета,
В нем жар любви Петрарка изливал,
Его игру любил творец Макбета[32] —
и многое другое все о том же… Тихий белый цвет, падающий с весенних яблонь, дает о себе весть».
Лето этого года Блок тихо проводил в Наугейме, с матерью, лечившейся от болезни сердца. Там написано прелестное стихотворение «Скрипка стонет под горой».
Свадьба была назначена на 17 августа. Я писал, что по некоторым обстоятельствам не могу быть. Блок прислал мне огорченное и ласковое письмо[33]. В последние дни дела сложились так, что я поехал.
Вечером 15 августа я неожиданно вошел в гостиную шахматовско- го дома, где Блок сидел с матерью и другими родными. На пальце его уже блестело золотое кольцо. На другой день мы вдвоем с ним поехали в соседнее имение Менделеевых Боблово, где жила невеста Блока. Любовь Дмитриевна встретила нас на крыльце и показалась мне олицетворением стихов:
Месяц и звезды в косах,
Выходи, мой царевич приветный[34].
