Я понял Тяжельникова. Другого не ожидал. Однако согласился, поинтересовавшись: — А не станет ли такой вопросник новым МОИМ Уголовным делом? Тем более… ответы мои лягут на официальную бумагу. И свидетелей до званки — далеко ходить за аналогами не надо…
Евгений Михайлович, не смутившись, повременив чуть, выдавил ответ. Он был дружеским, отрицательным: НЕ СТАНЕТ…
Поздно вечером, — после окончания моего выступления, — Егорычев, во время безусловно заслуженного мною и ими ужина на пять кувертов, познакомил меня с новым, молоденьким совсем членом райкома комсомола, обладателем тоже свежего Ромбика Академического знака Московского Высшего технического училища имени Баумана — Стукалиным Виктором Фёдоровичем (В романе ПЛОЩАДЬ РАЗГУЛЯЙ — Гектором Фёдоровичем)! О! Виктор этот — он уже был фирмой! Не тяжельниковской блатной, тем более не иезуитской аксёновской лавочкой. Хотя со своим знаком МВТУ и ролью в райкоме мог уже служить оборотнем…
Читатель должен понять ход взбудораженных драматическими событиями последних дней мыслей моих… Степень во мне копившейся злости…
Егорычев сообщил также о вынесении решения… (кем, когда, зачем?) о моей комсомольской реабилитации…
— А кому нужна она, — я спросил? В комсомоле–то сроду не состоял…
Ситуация и вопрос проглочены.
…На фоне возникшего громкого молчания послышался грохот падения следующего полена…
Утром новознакомый молодой человек, — на первый взгляд милейшего склада, — Виктор Фёдорович Стукалин, член, которому, оказалось, поручено решение моих бытовых проблем, — повёл, было, меня в НИИ п/я 500, лаз в который у входа в Сад имени Баумана на Новой Басманной. По дороге расписывая блага и льготы, что свалятся на меня в этом заведении… Его юношеский пыл остудил, напомнив, что только из такого же ЯЩИКА, в коем оттянул 14 лет… Не тянет больше меня в Ящики! Не тянет. Он смутился. Видимо, начальству его и самому ему моя ящичная карьера представлялась верхом земного существования. И тянула их. Прощённого зэка, тем более. И за собственным небожительством представления не имело о нашей категорической несовместимости. Понятия к тому же, — видимо, — не имея также ни о четырёх судимостях моих по 58–й, статье УК. Ни, — тем более, — о собирательных мыслях о них всех вместе с лавочкою своей… Подумав немного, — чуть не доходя до Сада Баумана, — и Виктор Фёдорович, показалось, начинал что–то кумекать. Развернулся, меня развернул, мы обратно перешли улицу. И, слева по ходу к Разгуляю, оказались в Проектно–изыскательском ГИПРОМОЛПРОМе Министерства Мясной и Молочной промышленности СССР, располагавшемся на той же Новобасманной, но вовсе рядом с моим домом… Рояль в кустах?!… Точно! В собеседованиях, — и тут после лёгкой продуманной выпивки с достойной головному пищевому учреждению закуской, — с дирекцией, главное, с начальником отдела НУЛЕВОГО ЦИКЛА Василием Ивановичем Лопухиным, отпали сомнения мои относительно наличия в разблюдовке работ МОЛОЧНОГО (!) Института, интересовавших меня в связи с целью прихода в него, серьёзных подземных сооружений. Того более, проектируемых и специально для территорий вечно мёрзлых грунтов! Для принципов нового инженерного мышления вообще и собственно моей рабочей специальности в частности, бесценных, как оказалось. Приобретённых мною на стройках ГУЛАГа. Узнал, что именно подземка молочных предприятий — один из сложнейших и дорогостоящих элементов сооружений промышленного строительства в целом. И — по заполнении всяческих анкет (раскрывавших и то, что мною годами изыскивалось, проектировалось и строилось в заявленных местах работы), без предъявления хотя бы Трудовой книжки, — сходу принят был на постоянную работу в качестве исполняющего обязанности инженера в Группу подземных сооружений Отдела Генпланов Головного ведомственного Института… Вот она, Виктора Фёдоровича работа!…
