А потому Логарифмической линейкой выстраивая формулы, ведя расчёт соединяемых масс и скрупулёзное, бессчётно — ТОЛЬКО САМОЙ! — перепроверяемое контрольными повторами взвешивание их… на ИСТОРИЧЕСКИХ ВЕСАХ! И, слава Богу, что есть они такие! Сохраняемые РАРИТЕТ ЭТОТ бережно десятилетиями. ВТОРОЕ СТОЛЕТИЕ ЛЕЛЕЕМЫЕ предшественницами по работе на фармацевтическом столике настольные — 1878 года постройки, — золото–бронзовые ВЕСЫ, — в ЦЕЛЬНЫХ зеркальных стеклах с зелёного экзотического дерева планочном каркасе ажурного футляра сохраняемые. И не простые ВЕСЫ российские. НО, — неизвестно кем и когда завезенные сюда, в глушь, Британские прецессионные ВЕСЫ Шотландского мастера SHORTа с волшебным (Небесным, говорят!) звоном встроенного в них, — музейной ценности, — ФУНКЦИОНАЛЬНОГО РЕПЕТИРА. Некогда зарегистрированного Санкт—Петербургской Кунсткамерой. Законом Государства Российского Оберегаемого. Свято, как зеницу собственного ока, сохраняемого меняющимися со сменой режимов, вех, поколений и жизненных школ провизорами прииска–городка Южно Енисейска…
Вот как!
И САМОЙ СЕБЯ тотально контролировать — перепроверяя результаты своей же каторжной работы. Именно. Перепроверять строку за строкой каждого собственного расчёта на мотающих нервы и досаждающих сердце, — но успокаивающих и радующих немецкое, в точности рождённое и в точность нацеленное естество, — тоже точных и надёжных, повешенных и держащихся НА ПАЛЬЧИКЕ, Ручных Весиках. И ЭТО УЖЕ ТОЧНО — опять же, на свой страх и риск. На свой страх и риск… А перед глазами, поверх регистрационной книги, — маленький томик великого Додерляйна…Оперативное акушерство безвестной Доктора Фанни… И… её же Рецептурный справочник — перепроверять выписавшего рецепт! К которым вопрос за вопросом: вот, натри салицилици 0.5 — один порошок три раза в день… И тут же ипекакуанки инфузум… и рядом какой–то инсипин — но ведь это никто иной, как сульфат эфира хининдигликолевой кислоты… Но зачем он? Как выписывать его? Он что, порошок?….
И собственные таблицы расчётов рецептурного результата для разного возраста детей…
А что стоит это, знаю по усталому движению ресниц–опахал. По особенному состоянию её после ночи у провизорского столика. Ночи одуряющей мозг даже такого закалённого человека как она. И это после отрезвляющей лыжной 25–и километровой пробежки от прииска где живёт до прииска где работает. После нескончаемого перечня срочно составленных ею незнакомых снадобий по не всегда грамотным рецептам эскулапов. Точнее, не во всём необходимом осведомленных для грамотного их составления. Полвека назад Бог знает где… и как… знает только Он, окончивших учёбу… Ни разу после того не раскрыв… не говорю свежий, но хотя бы старый учебник или справочник (приготовить сложнейшие снадобья для тяжелобольных. А по будто бы спокойному, будто бы ЛИШЬ ТОЛЬКО СЛЕГКА усталому смыканию затёкших рук, — до того горы работ переработавших, — узнаю меру величайшей ответственности за доверенные профессиональной совести её человеческие жизни. Удостаиваясь нищенскими грошами бесстыдной державы… И чтобы право иметь получить их, пробегая 25 километров от дома на прииске Кировском и до аптеки Больницы в посёлке Южно—Енисейском. Зная это — мне ли привередничать и торговаться с самим собой из–за стоимости Картограмм?
* * *
Ниночка планирует приехать в Москву не позднее начала января 1955 года. И вот тогда только к нам ПРИДЁТ ЖИЗНЬ…
Дело в том, — что недавно, после нашего бракосочетания 31 августа 1954 года, реабилитацией моей освобождённая от ссылки на поселение навечно, — она получила гражданство. Получила паспорт. Военный билет… и тут же, как дипломированный фармацевт–провизор, превратилась в военнообязанную. В офицера медицинской срочной службы. И, как прежде ссыльная — сама ни уволиться, ни поехать хотя бы к мужу не может. Права не имеет теперь бросить офицерский пост в своей Аптеке приисковой больницы, пока её не заступит — не сменит — новый равноценный с таким же аттестатом и дипломом провизор. Офицер. Ибо самовольно оставить без провизора район, — как принято было говорить, — площадью в ДВЕ ФРАНЦИИ преступление. Теперь уже воинское. А новый провизор прибыть может только в январе, когда лютая стужа скуёт зимник по рекам Тасею и Ангаре. И по этому арктическими штормами пронизываемому, ледовому пути посчастливиться ему (ей, скорей всего) недели за две–три добраться от Транссиба. От в снегах похороненной и той стужей скованной железнодорожной станции Канск—Перевоз на реке Кан. Притоке Тасея. С которой и исходит наш тысячевёрстный зимник до глухого горного таёжного Удерейского района Красноярского края…
Как в страшной сказке…
А мы будем ждать.
