Он же, читающий первые строки молитвы, переламывающий хлеб, раздающий его нам… Он же, разливающий и первым пригубливающий вино… И одаривающий вином нас…
И Отцово слово: ЛЕХАИМ!
Отлетели будто отвалились во прах, исчезли будто выломанные из жизни годы. Я дома… И все мы вместе… Но мамы нет…
Нескончаемые разговоры за столом с моими стариками и, будто, с мамой…
Поднялись быстро…
За разговорами прошли по тому же Разгуляю и по части той же Новобасманной. Знакомые ворота Басманной Больницы. Знакомый 1–й хирургический Её корпус… Мама ожидала терпеливо во втором Его этаже… В своём кабинете. Таком знакомом, таком родном, светлом, всегда сияющем чистотой и прохладном всегда кабинете. С ОКНОМ в самом центре парадного фасада на Новобасманную старинного Дома Больницы, до сверкания вымытым всегда, всегда приоткрытым на родную улицу…
О встрече с мамой в её палате писать не могу. Как не мог писать о встрече с мамой в Ишимбинском зимовье… Не в состоянии…Так же, как никогда и никому не расскажу о наших с нею ПОСЛЕДНИХ РАЗГОВОРАХ под спешащими над кроватью её часами.
Уходя от мамы, попросил убрать со стены над ней отсчитывающие громко и настойчиво секунды жизни часы. Дежурный врач, удерживая руку мою, предупредила: Фани Иосифовна ПРИКАЗАЛА часы не трогать…
* * *
20 октября, с нарочным, пришло сообщение Верховного Суда СССР о решении… документ о моей реабилитации передать мне лично Его Председателем через приёмную… Почему? Зачем?
22 октября, с нарочным же, пришло Решение того же Суда, рекомендующего на вручении мне Документа о реабилитации присутствие членов моей семьи…
Наконец, 23 октября, по фельдъегерской связи через Бауманский Райисполком, доставлено украшенное грифами особой секретности (?) извещение ЦК ВЛКСМ о внеочередном его пленуме 5 ноября, на котором предполагается моё выступление… о положении молодёжи в советских тюрьмах и исправительно–трудовых лагерях…(?!)
Происходило нечто похожее на развал наспех накиданной поленницы…
* * *
25–го октября 1954–го года в Верховном Суде СССР мне был вручен Документ о реабилитации.
Вручить через приёмную
ВЕРХОВНЫЙ СУД
Союза Советских
Социалистических Республик
25 октября 1954 г.
№ 02 3049–с-54
ДОДИНУ Вениамину Залмановичу
Сообщаю, что определением Судебной Коллегии по уголовным делам Верховного Суда СССР от 24 июля 1954 года — приговор Куйбышевского Областного суда от 1 декабря 1941 года в отношении Вас отменен и дело производством прекращено за недоказанностью обвинения.
Зам. Председателя судебной коллегии
По уголовным делам ВЕРХОВНОГО СУДА СССР
И. Аксенов
* * *
25 октября 1954 года всё было как в лучших домах, но, по–видимому, очень редко в апартаментах этого гуманитарнейшего заведения. Были короткие речи, проникновенные поздравления, добрые пожелания. Был сопровождавший торжество объявления о Великом Дне Свободы достойный отдельного упоминания Стол а ля фуршет. Сам устроитель сборища, Зам. Председателя Суда Аксёнов, — коршуном снявшись бесшумно с сука… кресла и пожав руки мне, Екатерине Васильевне Гельцер и чете Головановых — Тамаре Панюшиной и Александру Евгеньевичу, — так же, как бы бесшумно паря, облетел присутствовавших. Притронулся на лету неслышно к наполненным бокалам высоких участников торжества своим наполненным бокалом. Паря же, хлопал меня по плечам. И если в тот раз ещё не клялся в вечной дружбе, то, — от имени и по поручению, — уверил во всяческом своём содействии, и опеке возглавляемого им учреждения. Слава Создателю, краснеть ни перед кем не надо было — за возрастом и обстоятельствами не присутствовали мои старики. Великая Гельцер, к чему только не привыкшая, и августейшие, но скромнейшие Александр Евгеньевич со своей Тамарой, всегда как самые–самые везде ощущали себя в своих тарелках.
5–го ноября на предсказанном извещением внеочередном пленуме ЦК ВЛКСМ, — после процедуры, похожей на встречу в Верховном Суде, — Николаем Григорьевичем Егорычевым — секретарём Бауманского райкома КПСС — мне предложено было рассказать о ПОЛОЖЕНИИ МОЛОЖЁЖИ В СОВРЕМЕННЫХ ТЮРЬМАХ И ИСПРАВИТЕЛЬНО-ТРУДОВЫХ ЛАГЕРЯХ. Предложено, без уточнения в чьих. Пришлось уточнять: в наших. Как, впрочем, имя ведущего (Ни членов президиума, ни прочих формальностей партийной говорильни никто не упомянул. Пришлось узнать…). Несколько задевал блатной сленг Николая Григорьевича, на коем он демонстративно изъяснялся, и та нарочитая резвость, с которой он им сыпал. Решил, парень, что это будет привычнее мне, приятней? Или играл передо мною в под своего… Убедился в который раз, как отвратительно одно и другое…
Я спросил Евгения Михайловича:
— РАССКАЗАТЬ ВСЁ?
— ВСЁ!
…Ни единожды не прервав, аудитория шесть с половиною часов внимательно меня слушала.
Евгений Михайлович Тяжельников, — как я понял, самоназначившийся ведущим сборища, — предложил чудо как демократический ход: возникшие вопросы записывать в протокол и дать… месяц письменно на них ответить…
Сорвалось ещё одно полено…
