Коля был моложе меня на семь лет, но обращение друг к другу на «ты» возникло естественно и неизбежно. И отношения были легкие и веселые. Еще не кончилась война, были и голод и холод, работали мы на разных работах очень много, сыпняк и прочие болезни валили нас, давали о себе знать полученные раны и контузии, вообще было очень трудно. Но внутренняя веселость, рожденная высокой романтикой тех лет, не оставляла нас. И эта веселость, зацепляясь за первую попавшуюся пустяковину, проявлялась неудержимо. Вспоминаю, как однажды в двадцатом году я получил на работе бесценное сокровище — чуть ли не фунт настоящего сливочного масла. Вернулся поздно, кинул его на стул, лег и заснул. Утром, проснувшись, вижу — сидит на стуле Коля Чуковский и терпеливо ждет, когда я открою глаза.
— Вот я тебя сейчас угощу! У меня — масло!
Коля всегда любил поесть и в сытые времена. А тут — масло в двадцатом году! Небывальщина! Но где оно? Ищем, ищем. Нету! Коля нагнулся, чтобы поглядеть под кровать, и тут я увидел, где масло. Увы! Оно оказалось на Колиных штанах — он сел на него. Штаны были единственные, масло тоже было единственное, а вот хохот, который обуял нас при этом, был типическим для молодежи тех лет. Смеялись мы очень охотно по любому подходящему поводу.
Коля еще мальчиком начал писать стихи. Вызывающе, принципиально простые, вызывающе, принципиально традиционные по форме. В них не выражались мимолетные или не мимолетные настроения. Вообще слово «настроение» не пользовалось у нас популярностью. Оно было слишком туманно и неопределенно, отдавало плохой литературой и плохим вкусом. Если у кого «настроение» — ступай куда-нибудь, где охи и вздохи, а нам это ни к чему. И Коля писал стихи сюжетные, динамические, в которых господствовало изображение современной реальной жизни. Личность автора сказывалась только в выборе темы, в направлении, в окраске. В изобразительности этих стихов обнаруживал себя будущий прозаик. Потом такие сжато написанные пейзажи появились в его прозе, в «Княжьем углу», в «Ярославле», в других вещах. А ранее, в двадцать первом году, семнадцатилетний Коля Чуковский давал их в острых, драматических эпизодах, насыщавших его стихи.
Весной двадцать первого года образовалась этакая колония литераторов и художников в глубине Псковской губернии, в Порховском уезде, далеко от ближайшей железнодорожной станции. Селились в бывшем княжеском имении Холомки, в большом двухэтажном доме. Коля, уехавший туда с родителями, усиленно звал нас, соблазняя чем только можно. Городской юноша, он словно впервые узнавал природу, не стеснялся сознаваться в этом и посмеивался над собой. «Удивительно здесь много птиц,— писал он мне.— Каждый дом сверху донизу облеплен ласточкиными гнездами, кукушки кричат беспрерывно, много каких-то мне незнакомых птиц, которых я никогда не видал».
Когда я приехал в Холомки, то мог убедиться, что Коля уже врос в местную жизнь, дружит с молодежью, привыкает к полевым работам и даже бойко определяет птиц, за месяц до того неведомых ему.
Он как-то сказал мне тогда:
— Я живу, широко раскрыв глаза.
Да, вот именно так он жил с отроческих лет — вбирая в себя все впечатления жизни. И он не только вбирал, но и отбирал, осмысливал самое главное — новое, революционное, советское, и на этом строилось его отношение к жизни, к людям, к событиям. Большелицый, черноволосый, он водил нас, улыбаясь своей немножко как бы сконфуженной улыбкой, по избам своих деревенских знакомых.
Он часто общался в Холомках с Зощенко, и тот однажды сказал мне:
— Ты знаешь, Коля Чуковский очень умный.
И я вспомнил свое удивление в той встрече, когда Коле было только четырнадцать лет.
Мне всегда думалось, что длительная жизнь в Холомках сыграла большую роль в литературной жизни Николая Чуковского. Он напитался там множеством рассказов о только что законченной войне. Он узнал много нового. «Княжий угол», мне кажется, не был бы написан с такой убедительной силой, с такой достоверностью, если бы не Холомки. И не только «Княжий угол». Навеяна жизнью на Псковщине поэма «Козленок», понравившаяся Горькому и опубликованная Алексеем Максимовичем.
Из года в год у Николая Чуковского расширялись познания жизни и людей, он ездил по стране, насыщался множеством рассказов о революции, о гражданской войне, впечатлениями революционных преобразований, сталкивался с большими человеческими судьбами и страстями. Из года в год обогащался его талант участием в общей жизни народа, страны.
Зрелость в те годы приходила быстро. Коля, пожалуй, стал зрелым человеком быстрей, чем многие другие его сверстники. Но жил он по внешности неторопливо. Говорил медленно и сравнительно мало. Слушал много и охотно. Взвешивал. Обдумывал. Но когда определял свое мнение, то уж твердо, решительно, подчас резко.
