В Доме искусств, в годы двадцатый и двадцать первый, он и Познер каждый в отдельности, а иногда и вместе, сочиняли остроумные стихи и пародии, язвили литературный быт и нравы, не щадя ни старых, ни молодых, ни самих себя. Эта язвительность ума, сатирический дар сближали Колю с Зощенко и Шварцем, в которых Коля сразу же после первого знакомства влюбился. И они оба тоже очень любили и ценили его. Острота ума с годами оттачивалась у Коли и нарушала замедленный темп его суждений.
Большой талант Николая Чуковского проявлялся в самых разных жанрах. Он начал со стихов, писал книги для детей, стал одним из лучших наших переводчиков. Его проза от книги к книге делалась ярче, глубже, весомей, масштабней, все больше насыщалась живой жизнью. Это — жесткая, суровая проза, без лишних слов. В ней характеры и события изображены выпукло, все дается преимущественно в действии, личность автора, как и в первых его отроческих стихах, выражена в направленности, в окраске, в том, что и как изображено. К такой прозе, в которой правда выражена скупо, лаконично, красочно и очень емко, Николай Чуковский пришел в тридцатые годы в повестях «Княжий угол» и «Ярославль». Ему было тридцать семь лет, когда началась Великая Отечественная война, и его деятельность как офицера Советской Армии тесно и неотрывно связана с героическим периодом ленинградской блокады, его имя стоит в почетном ряду защитников Ленинграда, его родного города. Товарищи, которые вместе с ним прошли тягчайшие испытания битв против фашизма, безусловно расскажут о его спокойном мужестве, о его высоком патриотизме.
Результатом участия его в войне явился замечательный его роман «Балтийское небо». Роман этот принес ему широкую известность у нас и за рубежом. Такая известность пришла к нему сравнительно поздно. Тогда же наконец пошли массовыми тиражами и его прежние произведения. Мне кажется все же, что некоторые его книги остались недооцененными. Например, книга его о Беринге представляется мне превосходной. Трагический конец ее, жестокая расправа, учиненная тупыми палачами над замечательным человеком, написаны с очень большой силой, с выразительнейшим лаконизмом, в той традиции русской классической литературы, которая идет от пушкинской прозы. Вообще в прозе Николая Чуковского развиваются традиции русской литературы. Это ярко и отчетливо проявляется в его последних талантливых и своеобразных произведениях, таких, как «Последняя командировка», и других. Таковы и воспоминания его, некоторая часть которых опубликована. Меня поразили точность и художественность его описаний голода в блокадные годы Ленинграда, а также яркость его портретных зарисовок. Парадный стиль был всегда чужд ему.
Никак я не мог предположить, что он уйдет раньше, чем я... Он шел уверенно, большими шагами, он много и хорошо писал, он работал в полную, и, казалось, молодую силу и в литературе, и в общественности, и вдруг — телефонный звонок, страшное слово. Я не поверил. Позвонил в Москву. Да. Правда. Факт.
Что делать с законами природы? Сердце бьется, бьется и в некий момент останавливается. Но человек оставляет в работе своей память о себе. Николай Чуковский по заслугам занял свое прочное место в нашей литературе. А для друзей он всегда живой.
Первые мои вещи совсем не похожи на то, что я писал в дальнейшем, и это имеет свои определенные причины. Как всякий писатель, я вошел в литературу со своим материалом, с тем, что я пережил и перечувствовал до того, как взялся за перо.
Я был солдатом, участником империалистической войны. За время войны у меня накопилось много впечатлений, которые отягощали меня.
Я чувствовал, что должен так или иначе с ними разделаться. Я был свидетелем страшного развала царской армии как части общей старой системы, жизнью мне был подсказан мотив гибели этой армии.
В первых моих вещах этот подсказанный мне жизнью мотив доминировал, и с ним связан мой первый литературный опыт. В зависимости от основного мотива моих первых вещей, собранных в книге «Шестой стрелковый», стоит вся система письма, все изобразительные средства, которые я применял для наиболее выразительного изображения гибели старой армии. Эту зависимость всего строения вещи от ее основного мотива я познал уже при написании первой книги.
Но я брал подсказанный мне жизнью мотив гибели, ничего ему не противопоставляя. Получалось неправильное обобщение: гибнет, мол, все и вся. Мною недостаточно выдвигался момент дифференциации. Я не ставил точки над «i» вот это, мол, гибнет, а это побеждает, рождается вновь.
