Защита моей диссертации состоялась 23.III.45 г. Предварительно было о ней объявлено в газете, и благодаря этому встретилась я со своей лучшей гимназической подругой Таней Поссе, которую давно потеряла. Она была уже профессором университета. Еще один друг оказался, таким образом, в Алма-Ате. Зима 1944—45 г. прошла в подготовке к затмению. Порадовались окончанию войны 9.Ѵ, а через несколько дней отправилась наша экспедиция в Иваново для наблюдения затмения. Особых приключений на этот раз не было, но и удачей похвастаться не могли: день был с утра ясным, но к началу затмения налетела буря с грозой и градом, так что предполагавшееся фотографирование внешней короны и окрестностей Солнца, мне порученное, невозможно было выполнить, как и другие астрономические наблюдения. Удалось лишь произвести серию снимков облачного неба трубочным фотометром и построить кривую изменения освещенности вблизи полной фазы. К нашей экспедиции примкнула и упоминавшаяся ранее Н. М. Субботина, которой удалось наблюдать редкое явление шаровой молнии во время затмения. Очень радостна была наша встреча с Н. М. после долгой разлуки (с 1935 г.). На обратном пути мне было разрешено остановиться на несколько дней в Москве. Здесь побывала я на заседаниях ГАИШ и Института физики атмосферы (ИАФ), где все меня помнили еще с 1927 года. И. А. Хвостиков очень любезно рассказал мне о положении дела с наблюдениями сумерек, приглашал приезжать из Алма-Аты на конференции в АН СССР по этому вопросу и показал на столах сотрудников своего отдела только недавно защищенную мною диссертацию (см. сноску 14), которая являлась настольной книгой у них с самого выхода ее из печати в 1936 г. Вынужденный перерыв в моей научной работе не помешал моим научным идеям приносить пользу. Встреча с дружественной мне семьей Ветчинкиных тоже была радостной. Освеженная этими впечатлениями, я утешилась неудачей с наблюдением затмения и вернулась в Алма-Ату бодрая и полная энергии продолжать работу. Так как наблюдения удобно было продолжать вне города, то В. Г. Фесенков разрешил мне поселиться за Головным арыком, где уже жил и работал Г. А. Тихов. Предполагалось, что со следующего года начнется строительство дома для его сектора астроботаники, где будет комната и для моей «сумеречной лаборатории», пока же меня поселили в уютной крохотной избушке, где когда-то жил ослик, потом была там столовая для приехавших на затмение в 1941 г. пулковцев.
Весну и лето 1946 г. я провела в Москве. Выступала с докладами, месяц провела в санатории Болшево. По совету друзей начала я хлопотать о защите докторской диссертации. Осенью 1946 года была закладка дома для Г. А. Тихова , но всю зиму 1946 — 1947 года прожила я еще в своем сарайчике. Работа моя над сумерками шла успешно. Весною
Н. М. Штауде с ее юными друзьями, Алма-Ата, 1946 г.
опять поехала в Москву, делала доклады, месяц лечилась в Болшево. Вернулась в Алма-Ату, а 25.IX неожиданно была уволена из Академии наук. Оказалось, что кому-то пришла в голову идея, что я «немка»! Вряд ли меня освободили бы из Соликамских лагерей почти накануне войны с Германией, и в первую войну 1914 года никаких не было у нас неприятностей. Через несколько дней недоразумение разъяснилось, и на ближайшем ученом совете президент К. И. Сатпаев сообщил, что недавно подавшая заявление «об уходе по болезни» Н. М. Штауде «выздоровела» и приступила к работе. Теперь только я стала числиться в секторе астроботаники у Г. А. и исполняла некоторые работы там, но в основном Г. А. не стеснял меня и содействовал расширению сумеречных исследований. В конце года поехала я в Москву для участия в Совещании по исследованию высоких слоев атмосферы оптическими методами (при Академии наук СССР). 17.XII.1947 г. там был сделан мною доклад о сумеречном методе. Это совпало с денежной реформой, и так как перед докладом мне некогда было взять из сберкассы свои деньги на обратный путь с аккредитива, то они «сморщились», и пришлось брать в долг у друзей.
