Узнавши, что можно навестить моего генерала, со мной пришла Madame Дурасова – вдова сенатора, большая барыня и аристократка.[282] Она была в дружбе с нами, не боялась арестного дома и с радостью пошла на свидание. Принесла мужу моему его любимых кушаний – жареных рябчиков и огромных яблок. Это было так мило с ее стороны, а мой генерал встретил нежданную гостью со слезами на глазах. В то время ведь было очень опасным демонстрировать не только дружбу, но и знакомство с арестованными. Такой поступок следует очень и очень ценить, и мой генерал отлично это понимал.
Я спросила мужа, много ли с ним сидит арестованных, и он тут же познакомил меня с Марковым 2-м – членом Государственной думы.[283] Если не изменяет моя память, то сидел в то время и Спиридович, и еще какой-то не вполне нормальный моряк, который заговаривался, но был тих и спокоен. Комендантом этого арест[ного] дома был очень молодой прапорщик, милый и вежливый человек, воевавший в Пруссии под началом моего мужа. Под его начальством всем жилось спокойно и хорошо, без издевательств и притеснений.
По просьбе мужа я привезла ему мешок газет – «Инвалид» и «Новое время» за много месяцев. Этот мешок был громадный и тяжелый, его внесли два человека. Муж был в восторге, делал вырезки, вклеивал их в журнал, а ненужное выбрасывал.
Видя, что события становятся все грозней, Керенский теряет власть, а безответственная масса делает, что хочет, мы с мужем решили покинуть Петербург, пока это возможно и пока мы целы.
Начались хлопоты. Подали в Чрезвыч[айную] Комиссию прошение о том, чтобы моего генерала отпустили как не арестованного, а случайно попавшего в крепость. Комиссия разрешила мне взять мужа куда угодно, во все города России, но, как гарантию, что он не уедет из России за границу, просила внести залог в двадцать тысяч рублей. Кроме пенсии мужа, денег у меня не было, и мой племянник В. В. Ренненкампф (ныне покойный) внес залог за генерала. О чем получил расписку от Чрез[вычайной] Комиссии под председательством Муравьева.
Мне дали ордер из этой комиссии на освобождение генерала Ренненкампфа. Не теряя ни минуты, так как боялась, что настанет час, когда и с этим ордером не смогу его спасти, я сразу же поехала в арест[ный] дом за мужем. Его комендант удивился, что я так быстро получила ордер, и для верности позвонил по телефону в комиссию, чтобы удостовериться в подлинности подписей Муравьева и Коренева. Я тем временем торопила мужа собираться. Он все понял, и мне не пришлось даже помогать ему укладывать вещи. Все было готово за 5-10 минут. Он был в штатском, поднял воротник, надвинул на глаза шляпу, чтобы его не узнали на улице, и мы спустились по лестнице. Между тем комендант получил подтверждение по телефону, что генерал действительно свободен. Мы тепло попрощались с ним и поблагодарили за сердечное отношение. Он хорошо ответил: сказал, что тот, кто знал генерала, никогда его не забудет и всегда будет уважать, и пожелал счастливого пути.
Нас ждал извозчик, мы сели и поехали. Всю дорогу муж молчал. Он не мог говорить, только сильно обнял меня за талию, и я поняла, как он благодарит Бога за свое спасение и за обретение свободы. Теперь стоял вопрос: куда нам ехать, где временно должен проживать муж, пока я получу билеты в Таганрог. А ведь тогда, чтобы выбраться из Петрограда, из этого ада, месяцами ждали билета на вокзале.
Ни в коем случае мужа нельзя было поместить у брата. Могли начаться самочинные розыски солдатни и, конечно, его сразу бы стали искать у брата или там, где жила я – в брошенной квартире моих родных. Значит, надо было отвезти генерала туда, где никто не догадался бы его разыскивать и где приняли бы «опасного» жильца, не боясь большевиков и распущенной солдатни.
Решила отвезти мужа к родственнице, которая жила не в центре. Она недавно овдовела, у нее был маленький ребенок и одна прислуга – глуповатая и нелюбопытная, которая нас с мужем никогда не видела, не знала, кто мы, и не выдала бы по глупости и по незнанию.
Так и сделала. Позвонила к ней и, когда отворили двери, тихо переговорила о том, может ли она в этом помочь. Кто мой муж, не сказала. В случае чего просила выдать его за своего дядю и так называть при прислуге, пусть думает, что приезжий, благо он с чемоданом. Муж же ждал на извозчике. Мы решили, что генерал придет после моего ухода один, будто и не муж мой. Все сошло отлично. Горничная ничего не поняла и была уверена, что это – дядя ее барыни. Моего генерала поместили в кабинете покойного мужа родственницы, благо там был широкий диван, на котором он и спал. Генерал, конечно, никуда не выходил. Сидел дома, чтобы не было никаких историй.
Я хлопотала о билетах. Мне и тут помог Господь: я получила их через два дня. Это было просто чудо. Солдат-большевик, стоявший около кассы, где был длиннейший хвост, помог мне получить
