Большевики растерянно молчали, огорошенные речью неожиданно смелого оратора. Вероятно, и вид у меня был, как у раненой львицы. Смелость всегда импонировала большевикам. Более всех был поражен Канунников, ожидавший благодарностей за визу, и вдруг такой поразительный для него оборот. Я не стала ждать, когда они придут в себя. Быстро повернулась и ушла, как победитель. У выхода из штаба собрались солдаты и о чем-то шептались, очевидно, о приближении к Таганрогу немцев… Они боялись их даже больше, чем большевиков, которым были нужны. Я остановилась и, желая предупредить солдат об опасности (не могла молчать при виде их растерянности), сказа[ла], что начальство заберет все ценности и убежит – для этого в порту уже приготовлены пароходы и лодки, а их – несчастных бросит на произвол германца. Немцы, которые вот-вот нагрянут, за дела начальства расстреляют каждого десятого из них.
Пророчество мое сбылось в свое время: большинство из большевистского начальства убежало, исчезло с награбленными ценностями, обеспечив этим себя, а остальных – «мелкую сошку» бросило на произвол немцев. Их за городом, действительно, расстреливали не жалея, косили пулеметом, как спелую рожь. Делалось это для устрашения большевиков, немцы все-таки побаивались их. Они опасались восстания, так как многие большевики прятались в городе и могли преподнести немало сюрпризов. Немцы же устали от войны и не хотели больше воевать. Они пришли к нам на юг, в богатую житницу, чтобы вывезти хлеб и все съедобное в голодавшую Германию.
Опять какая-то сила, думаю, Рука Господа, повлекла меня за разрешением на въезд в Москву. Покинув штаб, я сразу же пошла за визой. Зачем я это делала – не знаю, ведь мне было совершенно ясно, что муж убит, и ехать в Москву бессмысленно. Несмотря на нелогичность своих действий, я все-таки получила визу и, о счастье, это спасло мне жизнь! О, благодарная Рука Божия, как чудесно вел меня Господь, на которого я уповала и о котором не раз говорила большевикам, не страшась их силы и мести. Да будет благословенно Имя Господа по всей земле, созданной Им, да познают все Своего Творца и воздадут Ему славу…
Тем временем в штабе опомнились и стали совещаться о том, как поступить со мной. Особенно против меня был настроен один студент – еврей по фамилии Барат, боявшийся моей бесстрашности, вероятно, житель Таганрога. Барат не относился к большевистским «сливкам», а принадлежал к левым социалистам, и деваться ему было некуда – бежать не предлагали,[303] и он опасался, что я выдам его белым. Барат сказал, что я постоянно приходила в штаб, знаю их всех в лицо и, конечно, буду мстить за смерть мужа.
Я же и не думала никого выдавать. Ни мой характер, ни вера в Бога и Его правый Суд не позволяли мне сделать этого. Выдать кого-то на смерть я считала грехом и никого, даже личного врага, не выдала никому. Моя вера заставила меня простить даже убийцу своей любимой старшей дочери. Ее убили в шестнадцать лет у меня на глазах, в моей квартире. Да простит Бог убийце, как я его простила… Весь суд я отдала Господу, и только в своей речи вразумляла и обличала в глаза самих большевиков.
Большевики решили поскорее меня арестовать и убить. Признали, что они упустили прекрасный случай схватить меня в штабе. Все прошло бы тихо, никто не узнал бы, что со мной и где я. Но они не знали, что Господь, которого я любила всей душой, сохранит меня от их рук. Еврей Барат хотел моей смерти, другой еврей пожалел меня по воле Божией.
Один из комиссаров, еврей (забыла его фамилию), жил и столовался на квартире у нашей давней знакомой Ольги Авьерино.[304] Поневоле он разговаривал с нею и познакомился ближе уже потому, что большую часть времени проводил дома. Зная о нашем знакомстве, рассказал ей за завтраком о том, что меня должны арестовать. Комиссар отзывался обо мне как о храброй женщине, жалел моих детей. Хотел спасти, но не мог предупредить, чтобы скрылась. По его словам, меня решили вывезти за город и забросать бомбами, чтобы ничего не осталось, и убийство женщины было бы скрыто. Тогда большевики еще считались с этим. Комиссар пожалел меня, просил Авьерино предупредить об опасности и о том, что они спешат с расправой.
Madame Авьерино не решилась предупредить меня сама, вероятно, боялась слежки за нашим домом, было что-то в этом роде. Она немедленно побежала к моей сестре. Город небольшой, расстояния близкие, и мы жили недалеко друг от друга, по одной линии, поэтому время не было потеряно. Рассказав все сестре, она ушла. Сестра же скорее побежала ко мне. В страшном волнении, со слезами на глазах она умоляла меня быть благоразумной, уйти из дома, скрыться, не теряя времени. После всего пережитого я находилась в полной апатии, и в ту минуту мне было решительно все равно. Ответила сестре, что пусть приходят, берут меня, убивают, чем скорее, тем лучше. Видя, что я решила умереть и меня ничем не проймешь, сестра рыдала и на коленях умоляла меня спасти себя ради детей, не оставлять их сиротами.
