Очнулась, когда около меня хлопотали, приводя в чувство… Консул и его жена испуганно спрашивали, что со мной. Я же только лепетала: «Немцы, немцы, какой позор для России». Консул меня отлично понял, у него было очень чуткое сердце. Он сам много пережил, когда турки держали его в заключении и он еле-еле спасся от них бегством. Консул рассказывал мне о своих злоключениях и видел, что я, как русская, переживаю трагедию и позор России… Он оградил меня от расспросов и внимания, еще более усугублявших мое состояние.
На следующее утро я решила оставить гостеприимный дом чудной семьи консула. Надо было дать покой ему и его жене, ожидавшей прибавления семейства. Мы с детьми вернулись в квартиру Е. И. Крассана. Там оставалась только его старуха-тетка с прислугой, а он сам скрывался у друзей в ожидании мести большевиков за укрывательство моей семьи. Они отлично понимали роль во всем этом Крассана, как моего родственника.
Они злились на него еще и за то, что он не позволял грабить богатых греков, которых было немало. Большевики, повторяю, считались с Крассаном как с заместителем греческого консула и защитником греческого народа, проживавшего в Таганроге, но в последние часы перед своим бегством могли и пренебречь его неприкосновенностью. Учитывая все это, Крассан предпочел благоразумно скрыться.
Вернувшись домой, я нашла в нем большой беспорядок, не хватало многих моих вещей – белья и прочего. Конечно, это было дело рук прислуги Е. И. Крассана – несносной, хитрой, вороватой и бессердечной женщины. С приходом большевиков она ничего не делала и целыми днями пропадала на митингах, расстрелах и тому подобных собраниях большевиков. Она говорила, что наступила свобода и можно не работать на господ.
Ничего нельзя было сказать, и мы сами делали, что могли. Она же аккуратно приходила к обеду и ужину и ела то, что мы готовили. Это была своеобразная свобода: мы должны были служить ей. Жалованье же свое она получала аккуратно и, ничего не делая, не стыдилась его брать. К тому же она имела даровую квартиру и стол. Вот так вся прислуга и рабочие поняли свободу. Они решили, что могут сесть на шею своим работодателям, заставить их работать на себя и содержать. Это был отнюдь не единичный пример. Кроме того, прислуга нередко без жалости выдавала большевикам своих кормильцев. И спохватывалась, что
Мы вернулись домой в страстную субботу,[306] и мне надо было позаботиться, чем накормить семью. В этот день и базар, и все магазины рано кончали работать. Все уже закрывалось, и нам предстояло голодать три дня – столько раньше праздновали Пасху. Все-таки я успела купить хлеба и половину большого осетра. Ничего другого на базаре не было. Волею Божию мы должны были все праздники есть этого осетра, вареного и жареного. Можно сказать, продолжали поститься, но нам было все равно. Разговелись яичками, немного которых мне удалось достать. Детей ничего не радовало: с ними не было ни отца, ни любимого дяди Крассана. Они предполагали, что и добрый, ласковый дядя тоже убит. Это я от них скрывала, не желая еще более омрачать большой праздник Воскресения Христова. Дети очень обрадовались, когда дядя вернулся несколько дней спустя.
Я отправилась в греческую церковь к знакомому священнику и просила отслужить панихиду по своему мужу. К моему удивлению, священник отказался. Сказал, что не может этого сделать, так как тело мужа не найдено и нет достоверных сведений о его смерти, может быть, он жив. Домой мы с детьми вернулись грустными от того, что не выполнили своего желания помолиться в церкви о дорогой душе по обычаю православных.
Конечно, у меня не было фактических доказательств расстрела мужа. По словам большевиков, он был жив и отправлен в Москву, но я знала, что это – ложь. Офицер Шмит сказал правду: мужа расстреляли в ночь на первое апреля. Я ему верила, но он сообщил об этом мне лично без свидетелей. Самым верным доказательством было мое сердце. Оно сказало мне, что мужа нет в живых. Для других людей это не было доказательством, кто бы поверил тому, что со мной произошло в момент расстрела моего мужа? В наш материальный век мало кто верит в сверхъестественное и таинственное, в то, что мы, так мало знающие другой, невидимый мир и его законы, пока никак не можем объяснить. Уверена – настанет время, когда и это познают и объяснят, а пока оно остается тайной для всех нас. Я пишу правду, ибо такими вещами не шутят, к тому же я верующая и не могу лгать.
