Моя хозяйственная карьера окончилась очень быстро. Повар просил для бисквита выдать ему варенье. Я пошла в кладовую, достала варенье и поставила в буфетную. Входит Николай Васильевич, а лицо его — как анютины глазки. «Где брали», — спрашивает, — «вверху или внизу?» — «А какая разница?» — «Вверху нельзя брать». И Николай Васильевич баночку отнес назад, поставил другую. Мне стало за него стыдно. При таком богатстве и он не постеснялся такого копеечного расчета! Николай Васильевич упал в моих глазах, и я решила его изводить, раз он так скуп! Готова была изничтожить совсем! И хотелось скорее, скорее отдать ключи.
Предполагались какие-то дворянские выборы, на которые Николай Васильевич уехал и через два дня должен был вернуться. Я попросила Полю, горничную, дать мне его ночную рубашку и ушила изнутри рукава. Когда он поздно ночью пошел ложиться, дверь в коридор была приоткрыта, и по тени можно было видеть, что он там делает. Вижу, взял рубашку, пробует попасть в рукава, не выходит, встряхнул ее — и снова мимо, еще раза два сунулся, потом сердито ее бросил и полез в комод. Я умирала от смеха, тихонечко прикрыла свою дверь, все тихо, еле сдерживаюсь. За чаем — никаких разговоров, как будто ничего не было. Зато на следующий день ложусь — полно гороху под простыней. Догадалась — работа Николая Васильевича и горничной.
— Как спала?
— Как всегда, — говорю, — хорошо.
Началась молчаливая борьба. Николай Васильевич не сдавался. Стою около цветника, любуюсь, нагибаюсь, чтобы сорвать лебеду, вдруг чувствую, что по спине ползет змея. Я никогда не кричала, не визжала, я стала тихонечко выпрямлять спину, а змея все выше и выше, сейчас у шеи открытой будет. Медленно и осторожно оборачиваюсь и вижу: Николай Васильевич взял палку с круглым набалдашником и ездит ею по моей спине. Я схватила метлу и помчалась, чтобы побить его, но не догнала.
Ездили мы за лето раза два в соседнее имение Красавку и ели там клубнику с молоком, на обратном пути пошел дождик, и вдруг слышу веселый голос Владимира Васильевича: «А тетушка-то полиняла». С ним рядом сидела приехавшая погостить тетка с двумя дочками — косметика потекла. Мы все смеялись. Молодым румянцем сияли щеки. Как радостно под теплым дождем, как хорошо и весело было ехать!
На Троицу ходили в лес. Девки водили хороводы, плели венки, прыгали через костер — все это интересно, ново. Сад и парк при доме мне не нравились, совсем был без лица, неинтересный и даже скучный.
В теплице жил воспитатель Первого кадетского корпуса Зыбин, тоже Ревельский и из Беломорского полка. Очень веселый, остроумный. Их была огромная семья — двадцать три человека детей! Из них пятеро воспитывались у родных.
Зыбин праздновал каждый год день своего рождения, съезжалась родня, знакомые. В конке сидела женщина, по-видимому приезжая, и все время спрашивала, далеко ли еще до Лефортова. Тогда мужчина говорит:
— Я еду туда и вам скажу. Мне в Первый кадетский корпус.
— Ну, прекрасно, и мне туда же, — сказала женщина, — я впервые тут и еду на рождение к брату.
— Какое совпадение, я тоже на рождение к брату. А как фамилия? Зыбин? Зыбин Владимир Владимирович?
— Я к нему, — сказала женщина. — Это мой брат.
— Так давайте знакомиться, я и есть ваш брат.
Так курьезно встретились и познакомились брат и сестра.
Зыбин Владимир Владимирович отличался крепким сном. Он говорил, что если он очень устал, его невозможно разбудить. Однажды ездил он в Москву и от станции пришел пешком. Утром к столу он не пришел.
Побежали, убедились, что спит. Спящего внесли в сад, несли спокойно, и пока шел мелкий теплый дождь, Зыбин все спал. Когда дождь забарабанил как следует, тут он и проснулся. Вот смеху было!
Вернусь к Николаю Васильевичу. Он хотя и называл меня с опаской «перцем», все же благоволил ко мне. Как-то говорю: «Запомните, 24 января — мои именины и если хотите на них быть, непременное условие: вы должны принести мне огромную коробку шоколада и только круглую, другую не приму». Мама даже покраснела, возмутившись моей дерзости, но ничего не сделаешь, сказала. В день именин Николай Васильевич был у нас, принес мне то, что было заказано, и Кате по случаю моих именин я подсказала подарить пять рублей. Все было исполнено!
Нашим постоянным детским врачом был Михаил Михайлович Иванов — человек среднего роста, коренастый, с густой шевелюрой черных, с синим отливом волос, зачесанных назад, небольшой гладкой бородкой, густыми бровями, а под ними ласковые карие глаза, они смотрели внимательно и проникновенно. Когда Михаил Михайлович задавал какой-нибудь вопрос или просто интересовался нашей жизнью, он заливался таким веселым смехом! И нам всегда хотелось его удержать, чтобы он не уходил, побыл бы еще чуток. С ним было ужасно хорошо, как-то особенно уверенно.
