Михаил Михайлович всегда был на нашей стороне, он был «за нас», всегда за нас, за детей. Если надо было о чем-то упросить родителей и в это время случалось быть Михаилу Михайловичу, непременно получится — Михаил Михайлович поможет, и дело в шляпе. Он бывал рад поддержать все детские просьбы, если они не шли в разрез с дозволенным.
Михаила Михайловича знала вся Москва, он был врачом детской Софийской больницы (ныне Филатовской). Все живущие в этом районе знали и любили Михаила Михайловича. Зарабатывал он много и весь заработок тратил на детей.
В квартире у него одна комната была вроде склада. Там стояли ящики с конфетами, печеньем, яблоками, апельсинами, и все это не переводилось.
И халаты медицинские шились по особому заказу: с глубокими карманами, которые наполнялись тем, что нужно на сегодняшний день. Кого отвлечь, кого поощрить, кому сразу в обе ручки — и неожиданный сюрприз помогал спокойно выслушать больного.
По воскресеньям с утра в квартиру стучались и ломились дети: старшее поколение — беспризорники. Если сестры Михаила Михайловича выражали неудовольствие, Михаил Михайлович сурово, тоном, не допускающим возражения, говорил: «Это мои дети, и я должен их всех выслушать». А ребята приходили с самыми разнообразными нуждами.
Михаил Михайлович жил в Неопалимовском переулке, и там перевелись все беспризорники (в те суровые дни, когда шла борьба с беспризорностью).
Он их пригрел, кормил, одевал и всячески помогал.
Когда же не стало Михаила Михайловича, дети, получавшие от него родительскую ласку, установили дежурство у гроба, стояли в почетном карауле, сменяя один другого.
Однажды Михаил Михайлович был приглашен к мальчику и, выслушав его, сказал родителям, что у мальчика будет горб и немедленно надо принять меры, чтобы предотвратить это несчастье. Родители обиделись на Михаила Михайловича, так как ничто об этом не говорило. Михаил Михайлович расстроенный ушел. Прошел какой-то отрезок времени, и снова родители постучались к Михаилу Михайловичу. Он пошел.
— У мальчика уже начал расти горб, — с горечью сказал Михаил Михайлович. — Я вас предупреждал, я вас убеждал, вы же на меня только обиделись и рассердились.
— А как вы узнали?
— По походке, — сказал Михаил Михайлович, который, наблюдая детей, осматривал их особенно внимательно.
В трудные дни революции, если Михаил Михайлович попадал к людям, где видел печать безвыходной нужды, он под рецептом оставлял деньги.
А когда Михаил Михайлович лежал в холодном помещении больницы, зрелище было необычайное. В ногах у гроба стояли мешки с яблоками и ящики с конфетами и печеньем, и медицинские сестры обращались к детям, которых приводили матери прощаться с доктором, говорили: «Батюшка Михаил Михайлович, на кого ты нас оставил, кто же наших детей теперь спасать будет».
Народ все прибывал, стены больницы не вмещали, толпы колыхались на дворе, в саду, и кому не было места для ног на земле, взбирался на деревья, забор, чтобы услышать о чудесных делах доктора. Все движение по Садовой улице остановилось, когда толпа провожающих вышла из ворот. От больницы до площади Восстания направлялся людской поток. От дома до дома мостовая, тротуары — все двигалось в одном направлении. Я не помню, была ли музыка, я видела красные от слез, опухшие глаза, мокрые платки, растерянные лица провожающих. Непоправимое горе тянуло людей за гробом, чтобы проводить любимого Михаила Михайловича к месту его упокоения на Дорогомиловское кладбище в ноябре 1936 года.
Михаил Михайлович прошел через всю мою жизнь: он не только лечил нас, но и детей моих. Как тяжело переживал он потерю моего первого ребенка, которого ему не удалось вырвать из цепких рук смерти. Желудочные болезни уносили детей в большом количестве. Профилактика тогда не имела еще хождения в народе, дизентерия, холерина — страшный бич детей, далеко не всегда был побежден. Потеря Михаила Михайловича надолго выбила меня из строя, я никак не могла успокоиться.
Хочется вспомнить один очень характерный для Михаила Михайловича случай из моей жизни. Будучи замужем за Александром Николаевичем и имея двух дочерей, я увлеклась живописью, и все дни проводила в студии, и всю заботу о детях возложила на родителей. Порой это меня мучило, хотя родители мирились с увлечением их многодетной дочери. Александр Николаевич утешал: «Подумай, Ксюшенька, — говорил он, — они бы со скуки умерли, если бы не было детей! Ведь у них жизнь полна и освящена только благодаря детям!»
И вот, однажды уходя в студию, я маме поставила бутылочку венского питья и сказала: «Пожалуйста, дай детям перед едой!»
Прихожу, меня встречает возглас: «Что было!» Оказывается, мама перепутала бутылочки и вместо безобидного венского питья дала детям «Каскар Саграде» — да еще лошадиную дозу.
Обнаружив ошибку, мама тут же послала за Михаилом Михайловичем.
