Мы были в масках, и нас не узнавали. Там еще был прелестный костюм «Бутылка шампанского». В нем была одета одна девочка. Соня изображала котенка с шапочкой и ушками на голове, а на руках и на ногах был мех. И вот в одном из номеров котильона надели на нас всех одинаковые мешки, они закрывали и ноги, а на мешках было написано: рис, греча, пшено, перловая, манная, песок, соль, мука. Оркестр заиграл, кавалеры пошли разыскивать своих дам под мешками — никого не отличишь. Во время танца мешок начинает рваться, и загадка разрешалась. Примерно такие же штуки придумывали и с мальчиками. А меня посадили на середину зала на стул, дали поднос с двумя рюмками. Двое желающих танцевали со мной мазурку. Подошли, вернее, подбежали: в одной рюмке — соль, в другой — сахар. Получивший сахар танцует со мной. Но кому досталась соль, он ее весело выпил, и мы с ним понеслись. На больших кордонах висели бубенчики на розовых, желтых, зеленых ниточках. Их было огромное количество, и каждый приглашающий вас на мазурку завязывал на руку запястья бубенцы. В такт с мазуркой они звенели, сверкали золотом. А нам, девочкам, были предложены щиты с орденами — золотыми, серебряными, всех фасонов, на ленточках, которые прикалывали на грудь тому, кого выбираешь на танец. Был еще целый ряд выдумок: взявшись за руки, мы вставали в grand round (большой круг), руководитель танцев разрывал его и мчался со всей цепью молодежи по всей квартире, петляя по комнатам, запутывая всех и снова возвращаясь в зал.
Теперь у Перекрестовых играл военный оркестр, зал огромный, было где развернуться. Из всех знакомых у них было веселее всего. И жалко было расходиться, когда время показывало 12. Позднее этого времени мы с Борей не смели оставаться. Никто и не оставлял, зная требование родителей. Извозчики по какому-то нюху собирались у освещенных окон, и, выходя из дома, мы садились в сани и ехали домой.
А на следующий день сколько было разговоров! Мы делились впечатлениями, кого-нибудь изображали в лицах, радовались количеству полученных трофеев, остроумным номерам котильона, изобретательности родителей и бабушки Сони.
Осень 1902 года. В начале учебного года днем раздался звонок. Катя открыла дверь, вошел элегантный студент в фуражке, не похожей на нашу. Такие носи-ли в Прибалтике, в Вильне, они были прусского образца.
Катя попросила незнакомца в гостиную и пошла за папой. Как только папа вошел и узнал, что студента прислала его сестра тетя Стася, что он сын ее друзей, полилась оживленная польская речь. В Москве у него никого не было, и тетя Стася настаивала, чтобы Конрад Эдуардович Купец обязательно зашел к нашим. У приезжих студентов из других губерний существовали землячества. Они помогали нуждающимся студентам материально, за нуждающихся вносили плату, помогали добыть заработок, организовывали благотворительные концерты, студенты могли обращаться туда за любой помощью.
Я услышала о приходе замечательно красивого и нарядного студента и очень заинтересовалась. Подумала, под каким же предлогом мне появиться, но тут услышала звон тарелок и поняла, что накрывается стол — скоро обед. Я подошла к зеркалу, проверила, все ли у меня в порядке и какая я сейчас. При моем появлении все уже сидели за столом. Студент поднялся мне навстречу, почтительно наклонив голову. Подал руку. Я прочла в его синих глазах изумление. Он был высок, строен, прекрасно сложен. Густые черные гладкие волосы были закинуты назад, смуглый цвет лица, прямые широкие брови и усики над губой. Боже, как он мне понравился! Точно вот сразу весь вошел в мою жизнь. Волнение овладело мной, я делала большие усилия, чтобы не выдать себя.
После первого визита Конрад Эдуардович стал у нас часто бывать. Раз как-то привел своего гимназического товарища, тоже юриста, Вышинского.
Конрад Эдуардович прекрасно говорил по-русски, а у Вышинского — акцент. В нем сразу узнавался поляк. Конрад Эдуардович вел у нас дома игру в преферанс, выучил и Борю, и Шумовского. Родители с удовольствием играли, и неплохо, но Боря был разиня и всегда попадался. Я терпеть не могла карты и не изъявила желания перекидываться с ними. Я где-то читала и была согласна тогда, что люди за неимением мыслей перекидываются картами.
Конрад Эдуардович бывал у нас каждую субботу, но он как-то больше примыкал к взрослым. С Борей они не очень сошлись. На гимназистов смотрел сверху вниз и вовсе не снисходил к кадетам, хотя все они были уже в последнем классе и слыли передовыми, читали нелегальную литературу. И вот тут-то я впервые узнала, что у студентов бывают обыски, что многие из них «неблагонадежные».
Было рождение у Конрада Эдуардовича, у него собрались товарищи, он пригласил и Борю. На столе стояла закуска, сладости, а за другим играли в преферанс. Вдруг нагрянула полиция, потребовала документы, произвела обыск, но, не найдя ничего, ушла. Во время обыска у Конрада Эдуардовича студенты вели себя по отношению к полиции вызывающе и героически.
