Его собственный лагерь был битком набит пленными, что требовало усиленной охраны.
Лагерь Кассия был битком набит недовольными.
И самом деле, для солдат Кассия были нестерпимы два обстоятельства: собственное поражение и победа Брута.
Что касается пленных, то Брут разбил их на две категории: он отделил рабов от свободнорожденных и всех рабов предал смерти.
Свободнорожденных он отпустил на волю, дав им возможность выбора между Октавианом и собой.
Некоторые из них остались, но в основном все вернулись в лагерь Октавиана.
Среди пленников Брута были те, против кого его легаты питали непримиримое ожесточение. Брут был вынужден спрятать их в своей собственной палатке, чтобы сохранить им жизнь.
Тем не менее нашлись пленники, спасти которых ему не удалось, несмотря на все предпринятые им усилия; одним из них был мим по имени Волумний, другим — шут по имени Саккулион.
Брут придавал им не большее значение, чем они того заслуживали, учитывая их ремесло, но кое-кто из его друзей пришел сказать ему, что эти люди, даже будучи пленниками, продолжают бесстыдно насмешничать.
Брут пожал плечами и ничего не ответил.
Тогда Мессала предложил высечь их розгами на глазах у всех и нагими отослать к Октавиану и Антонию, чтобы пристыдить вражеских полководцев тем, какого рода приятели и собутыльники нужны им даже в походе.
Предложение было со смехом принято в качестве веселой шутки, и все уже намеревались ограничиться этой безобидной местью, как вдруг Публий Каска, тот, кто первым нанес удар Цезарю, поднялся и вне себя от ярости произнес:
— Недостойно забавами подобного рода отмечать похороны Кассия!
Затем, повернувшись к Бруту, он добавил:
— Брут, от тебя зависит показать, какую память ты хранишь о своем товарище: ты либо покараешь тех, кто сделал его мишенью своих насмешек, либо сохранишь этим людям жизнь.
Упрек, а главное, тон, каким он был высказан, уязвили Брута.
— Зачем ты спрашиваешь мое мнение, Каска, — произнес он, — и почему сам не решаешься сделать то, что считаешь нужным сделать?
— Так ты даешь мне полномочия? — спросил Каска.
— Разумеется, — ответил Брут.
— Хорошо, — промолвил Каска.
И, выйдя от Брута, он приказал немедленно предать Волумния и Саккулиона смерти.
Приказ был исполнен.
Бездействие Брута сильно тревожило Антония и Октавиана.
Брут не знал того, что было известно им, а именно, что в тот самый день, когда Кассий потерпел поражение и покончил с собой, произошло морское сражение, в ходе которого республиканский флот атаковал и рассеял продовольственный конвой, шедший из Италии на помощь цезарианцам и одновременно доставлявший им значительное подкрепление. Конвой этот был почти полностью уничтожен, так что лишь немногие солдаты избежали гибели, да и те, лишившись продовольствия, вынуждены были есть паруса и корабельные снасти.
Доведенные вследствие этого обстоятельства до настоящего голода, разбившие лагерь в низине, окруженные болотами, мокнущие под осенними дождями, которые начались сразу после битвы, и уже терзаемые резким холодом, который заявил о себе как о предвестнике суровой зимы, войска цезарианцев находились далеко не в таком хорошем положении, как республиканские войска, на долгое время обеспеченные продовольствием, разбившие лагерь на выгодной позиции, благодаря чему им не страшны были ни тяготы зимы, ни нападение врага, господствовавшие на море и победившие на суше. Но, несомненно, римская держава не могла более находиться под управлением нескольких властителей, ей требовался один-единственный самовластный правитель, и боги, в своей высочайшей мудрости решив, что Октавиан должен быть избавлен от того единственного человека, который мог противостоять его господству, помешали дойти до Брута вестям о победе, способной дать ему чересчур большое преимущество над врагами.
И потому, пребывая в неведении об истинном положении дел, он решил дать сражение; доказательством же того, что боги были против него, служит то, что вечером накануне второй битвы при Филиппах в его лагерь явился перебежчик по имени Клодий, который принес туда известие о победе, одержанной республиканским флотом, но этого человека приняли за бродягу, желавшего обманным путем получить награду, и офицеры, не придав никакого значения важной новости, которую он сообщил, даже не пожелали допустить его к Бруту.
Ночь, темная и ненастная, опустилась на лагерь и заволокла его мраком. Как обычно, Брут удалился в свою палатку и бросился на постель.
Но едва очутившись там, он услышал то самое шуршание, какое в Сардах дало знать о присутствии видения, и, обратив взгляд ко входу, увидел, что там стоит призрак, назначивший ему встречу.
Однако на сей раз он исчез прежде, чем Брут успел заговорить с ним.
Занялся рассвет. Брут был настроен дать сражение именно в этот день и потому с ранней зари был на ногах.
Внезапно он услышал какой-то шум и поинтересовался, что произошло.
Ему ответили, что у ворот лагеря в тот момент, когда их отворяли, появился какой-то эфиоп и солдаты, сочтя такое своеобразное видение дурной приметой, убили пришельца.
