— Так вот, друзья, я счастлив видеть, что меня не покинул ни один из моих друзей, и если мне и приходится жаловаться на судьбу, то лишь за ее жестокость к отечеству. Я считаю себя куда счастливее моих победителей, причем не только в том, что касается прошлого, но даже и в отношении настоящего, ибо оставляю по себе славу доблести, какой им ни оружием, ни богатством не стяжать и не передать своим потомкам, и, что бы они ни делали, о них всегда будут говорить как о людях несправедливых и порочных, погубивших честных и справедливых, дабы незаконно захватить власть, на которую не имели никакого права. Ну а теперь, друзья, — добавил Брут, — позаботьтесь о собственном спасении и не беспокойтесь более обо мне.
С этими словами он отошел в сторону с двумя или тремя друзьями, в числе которых был и Стратон, и, молениями добившись от него того, в чем получил отказ от Волумния, передал ему свой меч и велел придерживать обеими руками, уперев рукоять в землю. Затем он с такой силой бросился на обнаженный клинок, что пронзил себя насквозь и мгновенно скончался.
Однажды, года через два или три после битвы при Филиппах, мы — Вергилий, Агриппа, Мессала, Поллион и я — были в гостях у Октавиана и разговор там зашел о Бруте.
И тут вдруг Октавиан заявил, что Брут был человек с великой душой и что ему жаль, что тот покончил с собой.
Сцена эта, вне всякого сомнения, была подготовлена Мессалой, ибо он попросил у Октавиана дозволения представить ему одного из своих друзей.
Октавиан дал на это согласие.
Тогда Мессала подозвал одного из рабов Октавиана и дал ему приказ привезти человека, который, закутавшись в плащ, стоит у дворцового портика.
Спустя четверть часа раб вернулся с этим человеком.
Мессала подошел к нему, взял его за руку и представил его императору.
— Цезарь, — с мокрыми от слез глазами промолвил он, — вот человек, оказавший моему дорогому Бруту последнюю в жизни услугу.
— Это Стратон? — слегка побледнев, спросил Октавиан.
— Он самый.
Октавиан протянул Стратону руку.
Впоследствии император проникся к нему великой дружбой и сделал его помощником во всех своих трудах, в благодарность за что Стратон оказал императору, особенно в битве при Акции, больше услуг, чем любой из тех, кто был связан с ним всю свою жизнь.
Вернемся, однако, к Бруту, от которого мы отошли в сторону лишь для того, чтобы сказать, что думал о нем Октавиан.
Тело его оставалось лежать на том месте, где он покончил с собой, и было обнаружено лишь на другой день; Антоний, подоспевший к тому моменту, когда тело отыскали, приказал обрядить его в самый дорогой из своих боевых плащей, а когда пепел Брута был собран, отправил его матери покойного, Сервилии.
Спустя какое-то время после похорон ему стало известно, этот боевой плащ был украден солдатом, которому поручили обряжать тело Брута.
Он приказал казнить вора, распяв его на кресте.
Ну а разговоры о том, что Порция после смерти мужа покончила с собой, проглотив горящие угли, то это неправда. Порция умерла за четыре месяца до битвы при Филиппах, и я своими глазами видел письмо Брута, в котором он упрекал своих друзей за то, что они бросили его жену и довели это небрежение до того, что она ускорила свой конец, желая избавиться от страданий долгой болезни.
Выше мы привели первый пример той высокой оценки, какую Октавиан давал Бруту. Дадим теперь второй пример.
Октавиан не только позволил устроить Бруту торжественные похороны, но и пожелал, чтобы все почести, какими тот обладал при жизни, сохранились за ним и после его смерти.
В число этих почестей входила бронзовая конная статуя Брута, установленная властями Медиолана, главного города Цизальпинской Галлии.
Проезжая через Медиолан, Октавиан увидел эту статую, выполненную чрезвычайно искусно и превосходно передающую сходство.
Он искоса взглянул на нее и двинулся дальше.
Но, прибыв в приготовленный ему дворец, вызвал к себе членов городского управления и в присутствии многочисленных собравшихся заявил:
— Вы нарушили условия мира, заключенного между нами.
— Но каким образом? — спросили встревоженные магистраты.
— Предоставив в стенах вашего города убежище моему врагу.
Магистраты недоуменно посмотрели на него и попытались возразить.
Однако Октавиан, которого поселили на той самой площади, где стояла статуя Брута, вытянул руку и, указывая пальцем на статую, сказал:
— А разве вот этот, которого вы поместили посреди вашего города, мне не враг?
Магистраты стали растерянно переглядываться.
— Ну да ладно, — промолвил Октавиан, — не будем больше говорить об этом. Если всякий великий человек заслуживает статуи, то кто имеет на нее больше прав, чем Брут?
Так что не стоит удивляться тому, что я так много хорошего сказал о своем бывшем военачальнике, коль скоро Октавиан так много хорошего говорил о своем бывшем враге.
