— Ты ищешь глазами Брута, — произнес он, — и не находишь его. Дело в том, что ни один враг не взял и не возьмет Брута живым. Богам не угодно, чтобы судьба сотворила такое с подобным человеком! Возможно, его отыщут мертвым, а может, и живым, но, мертвый или живой, он всегда будет достоин самого себя. Что же касается меня, то я обманул твоих солдат, выдав себя за Брута. И вот он я; благодаря моей хитрости Брут спасен. Приказывай, Антоний, я готов умереть.
И он смолк в ожидании.
Все полагали, что Луцилий вот-вот обретет смерть, которой он домогался, как вдруг, обращаясь к тем, кто его привел и теперь отводил глаза, стыдясь за свою ошибку, Антоний произнес:
— Друзья! Вы, разумеется, чрезвычайно раздражены этим обманом, не так ли? Но знайте, что вы поймали добычу лучше той, какую искали; вы гнались за врагом, а привели мне друга. А кроме того, вы вывели меня из большого затруднения, ведь я не знаю, как поступил бы с Брутом, приведи вы его мне живым.
И, указав рукой на Луцилия, он промолвил:
— Я предпочитаю приобрести такого друга, как он, нежели получить в свою власть моих врагов.
Тронутый великодушием Антония, Луцилий бросился в его объятия и с этого дня был крепко связан с ним и выказывал ему свою непоколебимую преданность.
Что же касается Брута, то, избавившись от преследовавших его врагов, которые, перепутав добычу, погнались за Луцилием, он переправился через реку и с наступлением темноты оказался вне опасности, укрытый пологом леса.
Еще минут десять он все больше удалялся от поля битвы, но затем, оказавшись в какой-то лощине, остановился, сел на вершине скалы вместе с немногими неотступно следовавшими за ним друзьями и командирами и, подняв глаза к усыпанному звездами небу, произнес два стиха из «Медеи» Еврипида:
и
Так что изречение, за которое Брута так упрекали и якобы принадлежащее ему: «О добродетель, ты всего лишь слово!», вовсе не изречение и не слова самого Брута, а просто-напросто цитата из Еврипида.
Стоя на пороге смерти, Брут не стал бы подобным образом опровергать всю свою жизнь.
Вслед за этими стихами воцарилось минутное молчание. Затем, начав с юного Катона, Брут стал называть одного за другим всех своих друзей, погибших у него на глазах; но особенно сокрушался он о Флавии и Лабеоне, хотя Флавий был всего лишь начальником мастеровых.
Лабеон был его легатом.
Одного из беглецов, вероятно раненного в бою, томила жажда. Река текла шагах в пятистах от них; взяв шлем, он спустился к реке, чтобы набрать в него воды. В это мгновение с противоположного берега донесся какой-то шум. Тотчас же Волумний и Дардан, беспокоясь более о Бруте, чем о себе, бросились к реке. Тревога оказалась ложной, но, когда они вернулись и поинтересовались, не осталось ли для них воды, оказалось, что ее уже выпили.
— Вам сейчас принесут еще, друзья, — сказал Брут, жестом послав к реке того, кто туда уже ходил.
Однако на сей раз человек этот был ранен и едва не попал в плен.
— Как вы думаете, — спросил Брут у тех, кто его окружал, — много ли народу погибло в сражении?
— Это можно проверить, — ответил Статилий.
И, поднявшись, он бросился к берегу реки и скрылся в темноте, хотя Брут, предвидя опасность, звал его вернуться.
Но, перед тем как скрыться из виду, он повернулся к Бруту и промолвил:
— Если я доберусь до лагеря и увижу, что там все в порядке, то подам сигнал факелом и сразу же возвращусь.
Так что все устремили глаза к лагерю и вскоре увидели, как там засиял факел.
Затем факел погас.
Какое-то время Брут еще питал надежду.
— Возможно, — сказал он, — боги не совсем покинули нас.
И продолжил ждать.
Но через час, видя, что Статилий так и не вернулся, он покачал головой и промолвил:
— Статилий погиб или взят в плен, ибо непременно вернулся бы, будь он жив и свободен.
И в самом деле, Статилий попал в руки цезарианцев, которые убили его.
Стояла глубокая ночь; через час должен был забрезжить рассвет.
Брут наклонился к Клиту, одному из своих рабов, и что-то шепнул ему на ухо.
Затем он обратился по-гречески к Волумнию.
— Друг мой, — сказал он, — вспомни, что мы дружили в детстве; вспомни, что мы вместе учились; вспомни, что нас объединяло общее дело. Так вот настал момент, когда ты можешь доказать мне свою дружбу. Волумний, помоги мне умереть.
— И как же? — спросил Волумний.
— Придерживая меч, которым я заколю себя.
— О Брут! — испуганно вскричал Волумний.
И, вскочив на ноги, он быстро отошел от Брута.
Брут принялся настаивать, но Волумний, не говоря ни слова в ответ, лишь покачал головой в знак отказа.
В это время с другого берега реки донесся тот же самый шум, который они уже слышали.
— Надо бежать, — произнес один из друзей Брута.
— Да, разумеется, надо бежать, — откликнулся Брут. — Но вот только бежать надо с помощью рук, а не ног.
Затем, пожав руки всем, кто там находился, он с веселым видом произнес:
