Обстоятельство это, будучи и в зимнем Питере весьма интригующим для аспиранток и студенток, еще не узнавших подробности своей судьбы, в летние, коктебельско-волошинские месяцы (когда значительная часть этого филологического «гарема» перелетала вслед за Виктором Андрониковичем в Крым), доводило некоторых из них до состояния такой жгучей заинтересованности, что им самим оно казалось влюбленностью. Со стороны же оно порой весьма смахивало на коллективное бешенство. Мануйлова подстерегали, когда он шел в литфондовскую столовую, подсовывали под двери номера записки с жесткими приглашениями на свидания; обличали на людях, обвиняя в неслыханном коварстве.
В. А. Мануйлов, Коктебель, 1962.
Уланова стояла в лоджии своего номера у перил.
Мануйлов, только что отразивший атаку очередной молодой особы, взбудораженно шаркал короткими шажками и осторожно выглядывал через перила лоджии, чтобы узнать, удастся ли безопасно дойти до столовой.
– Виктор Андроникович, – сказала Уланова, когда он в очередной раз оказался в трех метрах от нее, – как же это так получилось…
Уланова была не одна – рядом с ней находилась ее почти неразлучная спутница, фамилии которой Мануйлов не запомнил, а потому и нам узнать ее не удастся. Условно назовем ее Татьяной. Была она при Улановой неким суровым слугой и одновременно ревнивейшей из поклонниц. Однако если кто-то в этой паре и был скрытым диктатором, то, конечно, не Галина Сергеевна.
– Как же это так получается, Виктор Андроникович, – сказала Уланова, – мы с вами столько лет знакомы, и вот вы всем кругом гадаете…
– Да, помилуйте, Галина Сергеевна, неужто вам это интересно?
Спутница Улановой в упор посмотрела на Мануйлова, и под этим взглядом Мануйлов приостановился.
– Считайте, что вы предупреждены относительно шарлатанства, – процедила спутница балерины.
Мануйлов, который во всех своих ракурсах был округленьким, положил свои ручки на перила. Глазки его молодо блеснули. Кроме хироманта-профессионала, в нем жил еще и вечный творец сюжетов.
– Прекрасно, – сказал он. – Вы даете мне отличную возможность неопровержимо доказать существование прямой связи между линиями руки и реальной жизнью. Предлагаю нечто обратное гаданию…
– А без уверток? – еще суровее заметила спутница.
– Сделаем так… – Мануйлов обезоруживающе улыбался. – Вы сами, Галина Сергеевна, изволили заметить, что представлен я вам довольно давно…
– Представлен! Помните, вы вели концерт, на котором только один из номеров был мой! Чуть не первое мое выступление! А потом какой-то уже сольный концерт? Вы, кажется, тогда были секретарем у Алексея Толстого…
– Ну, вот видите, видите, – залопотал Виктор Андроникович. – Какая прекрасная у вас память…
– Так будете гадать?
– Зачем же гадать? В этом нет нужды. Но доказать неопровержимость связи линий руки и судьбы – готов.
– Как же не гадая?
– Поступим обратным образом. Поскольку мы действительно давно знакомы… Кроме того, вы всемирная знаменитость, и многие из тех жизненных обстоятельств, которые другие прячут, широко известны… Я не буду смотреть вашу руку. В общих чертах я осведомлен о вашей жизни. А потому, не глядя на руку, я готов сказать вам, какие линии на вашей руке
– Признаться, не терпится… – презрительно проворчала спутница.
– Во-первых, извините, год вашего рождения известен по сотне справочников. Вы прожили уже достаточно долгую жизнь, и поэтому линия жизни… Наблюдайте за моей ладонью, я показываю вам, где ее найти, – так вот эта линия должна у вас дойти очень далеко… Смотрите – вот досюда… Не показывайте мне руку, этого совершенно не требуется… Впрочем, я все равно отсюда ничего не вижу. Нашли?
– Нашли. Только она обрывается, – сказала спутница, – очень коротенькая эта линия. А дальше все гладко.
– Этого не может быть, – спокойно сказал Мануйлов. – Потом я вам покажу, что вы ошибаетесь. Возможно, виновато освещение…
– Дальше, – сказала спутница.
– Опять же, поскольку вы знамениты, то главные факты вашей жизни не могут быть тайной… У вас было два брака. Вот тут… Показываю… На сгибе ладони должны быть две ясно видимые бороздки…
– Нет тут ничего, – сказала спутница.
– Как же это вы так невнимательно смотрите…
– У меня прекрасное зрение, – холодно сказала спутница. – Там, где вы указываете, ничего нет. Гладкое место. Дальше!
– Уж прямо не знаю… Ну, давайте о том, чего просто нельзя не увидеть. Вот на этом пальце… смотрите! Снизу вверх – должна быть глубокая
– Гладкий палец.
– …которая заканчивается
– Да нет ничего из того, что вы назвали, – отпуская руку Улановой из своей, сказала спутница балерины. – Ваша наука, профессор, – это девкам головы дурить.
– Таня, Таня… – укоризненно сказала Уланова. – Ну, как же вы так…
Мануйлов стоял оторопело.
– Нет, – сказал он. – Невероятно. Это все просто невероятно… Вот теперь не могу ли я действительно посмотреть вашу руку?
– А вы переходите к нам, – сказала Уланова, желавшая загладить резкость своей подруги.
