Он через коридор перешел к ним в номер, и звезда балета № 1 распрямила перед его глазами свою ладонь.
Он ничего не мог понять, рассказывал он потом. Подруга Улановой оказалась совершенно права – линия жизни обрывалась очень рано (начав заниматься линиями рук, он пересмотрел сотни ладоней в моргах, и такой короткой линия жизни бывала только у людей, умерших в ранней юности). На руке Улановой не заметно было ни линий браков, ни борозды известности, ни следов звезды славы. Это была рука девушки, умершей или погибшей в 16–17 лет.
– Сдаюсь, – сказал он. – Тут нет ничего из того, что я называл. Вы подменили руку, – попробовал он отшутиться, – взяв ее у какой-либо из своих героинь…
Наступило неловкое молчание. За сорок лет занятий хиромантией такое вопиющее несоответствие он встречал впервые.
И вдруг суровая спутница балерины широко улыбнулась.
– А вы знаете, профессор, – сказала она. – Наука-то ваша действительно существует…
Уланова и Мануйлов уставились на нее.
– Вы ведь реальный мир человека на руке видите?
– Конечно.
– Ну, так вот. А для Гали он-то как раз и нереальный. А реальный мир для нее – только сцена. Она и есть та девушка, которая гибнет от любви в шестнадцать лет. Офелия, Жизель. Ничего другого для нее просто не существует. Какие браки? Какая известность? Какая слава? Для нее все эти браки и премии – из мира выдуманного. Потому она и гениальна.
– У меня за всю жизнь, – говорил Мануйлов, – был, пожалуй, еще лишь один случай подобного конфуза…
На этот раз посмотреть свою руку в день отъезда его попросил сосед по столовой в том же Коктебеле.
– Ничего не мог понять, – рассказывал Мануйлов. – Мне показалось, что линии просто смешались в какой-то клубок.
Потом, вглядевшись, он разобрал, что каждой из них по две.
– Да у вас две сетки линий – одна поверх другой, – сказал он.
Сосед быстро убрал, просто отдернул свою руку и, сделав Мануйлову знак не продолжать разговора, исчез.
Позже Мануйлов случайно узнал, что три недели перед ним сидел за столиком профессиональный разведчик.
О. Ф. Таубе и М. С. Лебедева
Мария Степановна Лебедева (тетя Маруся) была родом из Коростыни, большой деревни на берегу Ильменя, где прямо на дороге стоит путевой павильон в стиле ампир, построенный для Александра I. В конце 1920-х или начале 1930-х Маруся, ушедшая на заработки в Ленинград, прибилась как-то к Ольге Филипповне, матери Марианны Евгеньевны. Основа этого союза малообъяснима и в то же время предельно ясна. Ольга Филипповна была госпожой, хоть и вымирающего типа, но без прислуги жить не умеющая. Наверно, у Маруси не было жилого угла, и сыграли роль квадратные метры. Однако время было уже советское, и слияние судеб хозяйки и прислуги при минимальном доходе обеих породило с годами особый вид симбиоза, впрочем, нередкий после революции.
Тетя Маруся, повторяю, была родом с озера Ильмень. Ни про один народ не говорят, что он исконно из тех мест, где теперь живет. Все откуда-то пришли, про кого ни прочти – все потомки тех, что родом издалека. Такова и приильменская Новгородчина – этот определенно особый вид людей – они тоже откуда-то. Но откуда? По юго-западному берегу Ильменя и по берегам речек – холодных, несущих в верхнем течении торфяную, а перед впадением в озеро уже горькую, сочащуюся сквозь желтый плитняк минеральную воду, царит немой и никем не формулируемый закон. Если здесь среди старых варяжских курганов кто-то исчез – нет смысла доискиваться. Власть давно отучила этих светлоглазых молчунов от откровенности. В этих белесых, как у тети Маруси, глазах, глядящих сквозь тебя, в малоподвижных лицах под белыми волосами еще ранняя Москва учуяла чуждый корень. Дед Ивана Грозного после битвы при Шелони крикнул отрезать им носы и губы, чтобы, когда вернутся по домам, все помнили, у кого верх. Прапрадеды тети Маруси, что остались на берегу Ильменя, были среди тех. Аракчеев устроил здесь центр военных поселений. Луга и поля, где и кому сеять и где пасти, для поселян были разлинованы по ротам и полкам. Избы, в которых им жить, рубились по образцам, и по образцам же в избах клались печи. Кровавый бунт военных поселян в 1831 году в Старой Руссе был ужасен. А затем от Старой Руссы до Шимска и от Шимска до Новгорода вдоль дорог, прямых, как шпицрутены, шла расправа. В годы оккупации 1941–44 стоявших здесь по деревням немцев как-то сменили финны. Раскусив скрытность местных жителей, столь похожую на их собственную, финны были более жестоки, чем немцы. Уже при Горбачеве анализ полета Матиаса Руста показал, что радары ПВО потеряли воздушного весельчака где-то в районе Старой Руссы и озера Ильмень, а при посадке у храма Василия Блаженного на Русте была не та одежда, в которой он вылетел из Хельсинки. И в баке самолетика было полно горючего, хотя не должно было быть ни капли. Значит, сел, заправился, переоделся… Но где? Кто помог?
