— Есть, как не быть, — помешивая прутом в котелке, ответил молодой красноармеец.
— Или лыжники?
— Волки, дядя…
Артамоныч невольно обернулся и посмотрел на север. Там, за поредевшими деревьями опушки леса, лежала непроницаемая темень и в ней мерцали, действительно похожие на волчьи глаза, две звезды.
— Так нас и обойти недолго, — сказал Артамоныч и подтянул вверх голенище снятого было сапога. — Что им помешает? Видать, до самого до крайнего севера, кроме нас, тут никого нет… Как ты, Кичигин, думаешь? — спросил он красноармейца в лопнувшей шубе.
— Видал я, к северу от нас взвод лыжников пошел, — сказал Кичигин. — Если что, предупредят, босым воевать не заставят.
Артамоныч, опустив голову, долго глядел в костер, потом вздохнул и снова принялся разуваться. Снял сапоги, размотал портянки и, расправив, протянул их над огнем. От портянок повалил желтый едкий пар.
Костер разгорался, и становилось все жарче. Отогревшись, бойцы принялись за хозяйственные бивуачные дела: кто сушил портянки, кто, задрав рубаху, бил засуетившихся от тепла вшей, кто пил кипяток, пил без хлеба, потому что стограммового пайка никому до вечера не хватало.
— Если еще недельку так отступать будем, ноги, ей-богу, не выдюжат — откажут, — сказал Артамоныч, отодвигая от жара нагоревших углей свои голые опухшие ноги. — За сутки тридцать верст, да еще на эдаком морозе… — Он пошевелил пальцами ног и внимательно посмотрел на них, словно на глаз определяя, сколько времени еще они могут служить ему. — Хоть бы знать, куда идем, где конец, а то и этого ладом не знаем. Чистое безобразие, что начальство думает? Спроси у начальника дивизии: куда, мол, товарищ, идем? Не ответит, ей-богу, не ответит. Будь порядок — не пройти белым, что у нас сил не стало? Я солдат старый, я понимаю…
Артамоныч помолчал, разминая подсыхающую портянку, но, очевидно, невысказанные мысли мучили его и он заговорил снова:
— То вперед, то назад, то вправо, то влево, то наступай, то отступай, то противника держи, то от него сломя голову беги… Суета одна и вред. В больших штабах люди сидят, что делают? Нет, если сил не хватает и отступать приходится, ты позицию заранее подготовь, оборудуй, как надо, и по плану на нее войска отводи. Да чего там говорить, Пермь и ту оборонить не сумели, считай без боя сдали, так — ходом прошли…
Он вздохнул и замолчал. Молчали и другие бойцы. И все глядели в черный сгусток тьмы за деревьями, освещенными огнями костра, глядели в ту сторону, где была оставленная Пермь. И, может быть, каждый сейчас вспоминал страшный день 24 декабря.
Ни накануне, ни даже утром в день сдачи Перми никто еще не верил, что город будет оставлен. Говорили, будто в город подтянута многочисленная артиллерия, построена крепкая оборона и прибыли крупные пополнения. Красноармейцы шли с уверенностью, что под Пермью противник будет разбит и отброшен назад. И только в восемь часов утра на походе стало известно, что никаких новых войск в Перми нет и что оборона города поручена все той же 29-й, самой слабой и самой измотанной дивизии.
Ни плана обороны, ни разведанных, ни подготовленных позиций не было.
За боевыми инструкциями командиры поскакали в штаб 3-й армии, но штаба в городе уже не оказалось. Еще задолго до предполагаемого боя командарм вместе со всеми своими штабными командирами уехал в Глазов. В самую трудную минуту перед началом боя связь дивизии со штабом армии утерялась.
Никто из старших командиров не знал, что делается на флангах, не знал, что думает предпринять командарм и окажут ли поддержку соседние войска, никто не знал даже, есть ли эти соседние войска.
Единственная надежда была на помощь артиллерии. Она действительно прибыла в Пермь — целая бригада в двадцать девять орудий. Но к началу боя батареи не были поставлены на огневые позиции. Командир бригады, бывший царский офицер Валюженич, которому была поручена артиллерийская оборона Перми, сосредоточил всю свою артиллерию на юго-восточной окраине города, и она стояла не в боевых порядках, а как тяжелый и громоздкий обоз. Сам Валюженич производил рекогносцировку позиций, но подозрительно медлил. Даже утром 24 декабря, когда противник был уже на подходе к городу, Валюженич все еще не отдал приказ занять позиции. Командиры батарей бросились искать Валюженича и нигде не нашли — он перебежал к белым.
Связь между защищающими Пермь полками, батальонами и ротами утерялась с самого утра, и управление войсками организовать не удалось. Каждый был предоставлен самому себе и не знал, что делает другой.
В городе творились неразбериха и суета. Куда-то ехали и возвращались назад какие-то обозы, маршировали подразделения воинских частей, потерявшие свои полки и бригады, скакали верховые, отыскивая давно уже ушедшие из города штабы, к вокзалу тянулись застигнутые врасплох и не успевшие эвакуироваться горожане.
