— Нет, товарищ комиссар, мы встретились незадолго перед переходом через фронт.
— Вот видите. Значит, трое могли бы здесь рассказать больше, чем вы один. Трое видели, наверное, больше одного.
— Меня здесь расспрашивали только о маршруте, по которому мы шли, да о белых войсках, встреченных на дороге, — сказал Василий.
— А о том, что делается в тылу белых?
— Командир, у которого я был, сказал мне, что этим, может быть, поинтересуется кто-нибудь по части политической…
Комиссар усмехнулся.
— Значит, войну отделили от политики. Значит, война сама по себе, а политика сама по себе? Значит, одни здесь занимаются только войной, а другие только политикой? Сомнительная политика…
Комиссар прошел из угла в угол комнаты легкими, неслышными шагами, потом остановился у окна и, достав из кармана трубку, стал набивать ее табаком.
— Но я прошу рассказать мне все, что вы знаете, и все, что вы видели, живя в тылу белых и переходя фронт: все, что касается и войны и политики.
Комиссар зажег спичку, раскурил трубку и, когда над трубкой поднялся голубой спокойный дымок, спросил:
— Когда вы перешли через линию фронта?
— Три дня тому назад.
— И только теперь вас вызвали в штаб?
— Да.
— Не торопились… Так рассказывайте, — проговорил комиссар после недолгой паузы. — Сначала расскажите о том, как живет за Уралом народ, а потом, как вы перешли линию фронта.
Нагих стал рассказывать. Говорил он торопливо, стараясь рассказать все, что знал. Он то забегал вперед, то возвращался назад, вдруг вспомнив что-нибудь такое, что казалось ему важным, а важным теперь казалось все. Малословный и замкнутый, сейчас он стал излишне многословен и совсем позабыл, что находится в штабе армии, в кабинете комиссара, человека, видимо, очень занятого.
Комиссар слушал молча, и лицо его во время рассказа Нагих оставалось спокойным. Однако он слушал внимательно и смотрел на Василия так, будто видел за словами его куда как больше и дальше, чем рассказывал тот. И стоило только Василию встретиться взглядом с блестевшими сквозь чуть прищуренные веки глубокими и спокойными глазами комиссара, как сам он сразу становился спокойнее и даже стыдился своей ненужной горячности.
Однако комиссар, казалось, не обращал никакого внимания на горячность Нагих. Он не перебивал его, ни о чем не переспрашивал, как будто и помимо слов читал все его мысли и чувства. Только тогда, когда Василий упомянул о своей жизни в заводском поселке, где он встретился с Василисой Петровной, комиссар попросил его подробнее рассказать все, что он знает о заводе.
— Я не работал на заводе, — сказал Нагих. — Я только от людей о нем слышал.
— Что же вы слышали? — спросил комиссар.
— Завод сейчас на интервентов работает, — сказал Нагих. — Как пришли, так и забрали в свои руки. Все на военном положении, больничные кассы и те разогнали… В каждом цехе надзиратель — унтер-офицер, и режим каторжный введен, разве только без кандалов на работу ходят да лбы не бриты… В заводской ограде контрразведка свой застенок поставила, из цеха прямо туда тащат, только чуть чего… Ежели кто у цеховой иконы перед работой не помолится, и того под подозрение берут — сразу на допрос. Старых рабочих на заводе, считай, почти не осталось: которые с Красной гвардией ушли, которые поразбежались, которых арестовали. Новых набирают — подростков, они бессловеснее и платят им на харчи по четыре рубля в день…
Нагих старался припомнить все, что рассказывали ему о заводе на бирже труда, Наталья, старая Василиса, Берестнев во время пути к фронту, но воспоминания были отрывочные, случайные и ему трудно было связать их в единое целое и найти то самое важное и главное, о чем следовало рассказать комиссару.
То он вспоминал раскопку братской могилы перед заводскими воротами, то вывороченные половицы в доме Натальи, то старую Василису и толпу арестантов, отправляемых на каторгу…
— А что делают заводские большевики? — спросил комиссар, когда Василий умолк.
И вдруг Василий понял, что это и есть то самое главное и самое важное, что нужно было рассказать комиссару.
— Не знаю… — смущенно сказал он. — Вряд ли на заводе остались большевики… Там своя контрразведка… Они всех знают, и даже семьи большевиков не остались на свободе… Все в тюрьме…
— А вы искали большевиков? Вы старались связаться с ними?
— Да.
— И не нашли?
— Нет, мне не удалось связаться…
Комиссар пристально посмотрел на Василия.
— Наверное, плохо искали, — сказал он. — Где есть народ, там есть и большевики.
— Мне не удалось поступить на завод… Я слишком недолго прожил в Екатеринбурге… — неуверенно сказал Василий, но вдруг осекся, вспомнив колонну заключенных, девушек и человека в военном тулупчике.
Он с тревогой поднял глаза на комиссара, подметил его строгий, требовательный взгляд и впервые усомнился в том, что сделал правильно, так поспешно покинув Екатеринбург.
Да, он совершил ошибку. Он должен был остаться в Екатеринбурге и во что бы то ни стало разыскать большевиков, связаться с ними, войти в подпольную организацию…
Нагих стоял перед комиссаром, опустив голову и морща лоб.
Губы комиссара снова тронула едва приметная улыбка.
