— Да, — сказала Ольга Владимировна. — Но, может быть, они еще застучат… Я буду ждать… Вы тоже не поняли, кто такой Семен?
— Я боюсь понять… — сказала седая женщина.
Ольга Владимировна заметила, что на нее смотрит Наталья, и стала подниматься на парах.
— Ты ложись, Наташа, — сказала она. — Я выспалась, поспи теперь ты.
Наталья еще дальше отодвинулась на край нар.
— Нет-нет, я совсем не хочу спать… Вы лежите, вы, пожалуйста, лежите…
Но Ольга Владимировна уже поднялась.
— Полежи и заснешь, — сказала она. — Зачем же будет пустовать место…
Ступая по нарам осторожно, чтобы не потревожить спящих, она сделала три шага и села, поджав под себя ноги. Потом она отвернулась и стала смотреть на черный четырехугольник маленького тюремного окна едва не под самым потолком.
Наталья легла на согретое Ольгой Владимировной место и натянула на плечи шаль.
Ей хотелось плакать.
Телеграф молчал всю ночь.
Наталья лежала с открытыми глазами, и каждый шорох заставлял ее приподнимать голову.
«Предатель…»
Ей было страшно — казалось, что вот-вот сейчас откроется дверь и в камеру войдут контрразведчики, чтобы увести Ольгу Владимировну.
«Предатель… — думала она. — Значит, он многих выдал и там на воле и рассказал о тех, кто уже в тюрьме… Может быть, он рассказал и об Ольге Владимировне… Она спросила: «Какой Семен?»… Значит, она знает какого-то Семена, который мог выдать…»
Наталье хотелось расспросить Ольгу Владимировну и о челябинском провале и о Семене, но всякий раз, уже приподнявшись на лежанке и взглянув на Ольгу Владимировну, она не решалась заговорить.
Ольга Владимировна сидела, низко опустив голову и закрыв глаза. Казалось, она сидя спала крепким сном.
И Наталья снова ложилась, снова натягивала на плечи шаль и снова прислушивалась к пугающим шагам в коридоре.
Так пролежала она до рассвета.
Лампочка на потолке погасла, и в сером тумане начали светлеть беленые кирпичи стен.
Наталья села на нарах. Кругом, вялые и угрюмые, поднимались женщины. Начинался тюремный день. Нигде не было слышно разговоров, и в движениях женщин, убирающих с нар свои постели (пальто, шубы и головные платки), чувствовалась какая-то непонятная торопливость, словно они ожидали, что вот-вот случится что-то и они не успеют собрать своих вещей. Во всех лицах было общее выражение тоски и тревоги, словно, очнувшись от сновидений, все женщины вновь переживали все то, что пережили в первый день заключения.
Ольга Владимировна сидела на краю нар и расчесывала волосы. Наталья подвинулась к ней и спросила:
— Вы знали его?
— Нет, — сказала Ольга Владимировна, — я его не знала, но разве это имеет какое-нибудь значение… Это наше общее горе…
— Общее горе… — повторила Наталья. — Я понимаю… Но вас он не знает?
— Нет, — сказала Ольга Владимировна. — Наверное, он меня не знает.
— А ее? — Наталья говорила шепотом, чтобы не услышала седая женщина, которая эту ночь дежурила на «телеграфе».
— Лидию Ивановну? Может быть… — сказала Ольга Владимировна.
— Почему она сказала: «…боюсь понять…»
— Она прежде была в Челябинске, потом жила здесь, и, может быть, он знал ее.
Наталья обернулась. Лидия Ивановна, стоя на коленях, свертывала пальто, служившее ей постелью, и аккуратно разглаживала на нем складки.
— Значит, ее знали и в Челябинске? — спросила Наталья, но Ольга Владимировна не ответила.
В замочной скважине щелкнул ключ, дверь камеры отворилась, и за дверью раздался сипловатый голос:
— Выходи на оправку.
Две женщины — дежурные по камере — подняли тяжелую парашу и вынесли в коридор. И вслед за ними одна за другой потянулись заключенные.
Надзиратель, постукивая ключом по железной двери, считал проходящих.
Когда после умывания Наталья вместе со всеми вернулась назад в камеру, она снова увидела надзирателя. Поставив ногу на скамью, он стоял у короткой стороны стола и, улыбаясь, оглядывал женщин. На столе лежал ворох какого-то тряпья и подальше курились паром большие металлические чайники, окруженные глиняными кружками.
Сначала Наталья подумала, что пока женщины умывались, в камере произвели обыск и вот здесь, на столе, сложили отобранные вещи, но потом разглядела, что в ворохе были только меховые лоскуты да мотки суровых ниток.
— С добрым утром, бабоньки, — весело сказал надзиратель, лишь только в камеру вернулась последняя женщина и закрылись железные двери. — Гостинцы вам принес… — Он указал рукой на ворох меховых лоскутов. — Рукавички солдатские пошить нужно. С двумя пальцами рукавички — один большой для прихвата, а один для спуска курка. Да сами разберетесь — тут выкройка есть. Иглу вам не впервой в руках держать…
— А, может, впервой, — сказала толстуха.
— Кому впервой — у соседки поучись, — сказал надзиратель. — И еще учтите: кто постарается — снисхождение заслужит: паек прибавим и следователю о ее старании сообщим. Глядишь, оно и в пользу… — Надзиратель подмигнул так, словно он уже обо всем договорился со следователем и все знает. — Кто старшей будет?
Женщины молчали, и все, отведя глаза, смотрели на ворох лоскутов.
— Может, ты? — спросил надзиратель толстуху, но она только усмехнулась.
