Никита посмотрел в небо. Там, как рябь по воде, вздрагивали и плыли сероватые, но прозрачные волны тумана. Звезды потускнели и сделались меньше.
«Да, рассвет, — подумал Никита. — Рассвет… Но почему же так тихо? Неужели пехотинцы еще не подошли к селу? Гурулев говорил, что до села нет и двух километров… А может быть, они уже там… Может быть, сейчас начнется атака…»
С востока потянул морозный предутренний ветер, потревожил заснеженные ветви елей, и с какой-то ветки, прошуршав по хвое, мягко упал в сугроб пласт снега, потом опять все стихло. И вдруг в деревне залаяли собаки. Ветер отчетливо доносил их лай. Казалось, деревня совсем близко.
«Что-то почуяли…» — подумал Никита, вслушиваясь в лай. И ему представилось, что сейчас, в это самое мгновение, лазутчики партизан подползли в темноте к деревне, чтобы тихо, без выстрела, снять часовых.
Вот он стоит у ворот поскотины, японский часовой, стоит, высоко подняв собачий воротник шубы, и отворачивает лицо от ледяного ветра. Винтовка висит у него на ремне через плечо, и он прячет в широкие обшлага рукавов замерзшие руки. Там, в рукавах, приколоты сухие грелки с тлеющим желтым углем.
Напарник часового тоже поднял воротник шубы и тоже отворачивает лицо от ветра. Они ждут смены (смена — через каждый час) и не опасаются внезапного нападения партизан — впереди казачий дозор.
Но партизаны обманули дозор. Они прошли не по тракту, а прокрались лесом и выслали вперед пластунов, чтобы снять часовых. Лазутчики-пластуны ползут бесшумно, как на охоте за самым осторожным зверем, и ножи держат в зубах. Руки у них должны быть свободны, чтобы свалить японцев и заткнуть им рты, прежде чем они успеют крикнуть. Ножи понадобятся потом…
Никита прислушался. Он почти убежден, что там, за деревней, все происходит так, именно так, как думает он.
Вот пластуны подкрались, вот вскочили на ноги, оглушили японских часовых и валят их на землю… Но, может быть, стукнула сорвавшаяся с плеча часового винтовка, когда он падал; может быть, часовой успел вскрикнуть и встревожил собак…
Никита прислушался, ожидая выстрелов, но выстрелы не прогремели. Потом он услышал шаги на тракте и увидел возвращающегося Гурулева.
Гурулев подошел к цепи и присел на корточки.
— Обмишурился маленько проводник, — негромко сказал он разведчикам. — Без дела, выходит, мы здесь на кривуне сидеть будем. Тут недалеко сворот есть, видать, зимой напрямик через болотину ездят, чтобы тракт спрямить. Зимой-то, куда хочешь, туда и езжай — везде дорога.
— Я и то приметил, что давненько тут не ездили, все снегом запорошило, — сказал Нехватов. — Теперь гадай, что делать…
— И гадать не приходится, — сказал Гурулев. — Пойди к коноводам, пусть на тракт коней ведут.
Нехватов поднялся и побежал в лес.
— Вперед поедем? — спросил Никита.
— Вперед, — сказал Гурулев.
Позади в лесу раздалось позвякивание стремян, зашуршал снег, оседающий под ногами лошадей. Коноводы выезжали на тракт.
Без команды разведчики поднимались из снежных лунок, разбирали своих лошадей и без команды садились в седло.
Никита подъехал к Гурулеву.
— Светать начинает, — сказал он. — Отчего там медлят?
— Им тоже не с руки, — сказал Гурулев. — Край не свой, а глаза у ребят не совиные. При таком деле и шишек себе на лоб недолго насадить. Шагом марш, — негромко скомандовал он, обернувшись к разведчикам.
Небо совсем посерело, и только низко над лесом, еще темным и хмурым, как в поздние сумерки, теплилась, догорая, последняя неяркая звезда. И лес и тракт впереди — все, казалось, было затянуто белесым туманом. Но туман уже не стоял непроглядной стеной, и сквозь него были видны: и ели справа и слева белый пустырь, может быть, замерзшее болото с тощими сосенками, поднявшими седые кроны в отдалении одна от одной.
— Первые трое вперед дозором, — сказал Гурулев, как только разведчики тронулись, на ходу выстраиваясь в колонну. — До отворота дороги проскочите, там обождете…
Вперед выехали: Никита, Фома Нехватов и Кешка Середкин — сибиряк, заменивший в разведке убитого Леньку Черных. Они послали лошадей рысью, но, не проехав и четверти версты, снова придержали их и невольно попятились с тракта к лесу. Впереди за окатистым увалом раздались выстрелы. Казалось, стрельба шла совсем близко, однако деревни еще видно не было.
— Начали, — сказал Никита и беспокойно посмотрел на Нехватова.
Фома не ответил. Задрав на затылок шапку и нахмурив брови, он вглядывался в даль, и конь его тревожно прял ушами. Игреневая кобыла Середкина крутилась на месте и боязливо поджимала поджарый круп, словно над ним кто-то занес плеть. Она косила на увал круглый испуганный глаз, и из ее раздутых ноздрей вместе с храпом вылетали белые густые клубы пара.
— Туда бы за увал на бугор выскочить надо. Оттуда, с бугра-то, и деревню, однако, видать… — сказал, сдерживая кобылу, Середкин.
— Гурулев тебе, однако, выскочит… — прервал Кешку Фома. — Или ослеп? Вон она, дорога-то, отворачивает, гляди… Тут и стоять надо. — Нехватов протянул руку к увалу.
