— Дело не только в этом, — сказала Имико между всхлипами. Я поняла, что крепко сжимаю ее, и она оттолкнула меня, слезы катились по ее щекам. — Я знаю, что не могла остановить его. И мне все равно. Я убила кое-кого, Эска. И не одного. — Она наклонилась и вытащила маленький нож, лезвие которого было выкрашено в красно-коричневый цвет засыхающей кровью. — Из-за меня погибли люди. Потому что я... — Имико держала нож перед собой, крепко сжимая рукоять побелевшими костяшками пальцев. Он дрожал в ее руках, как будто она больше всего на свете хотела выпустить его, но не могла разжать пальцы. Так что я сделала это за нее. Я взяла ее за руку и разжала ее окоченевшие пальцы, затем выдернула нож.
Я не умею утешать людей. Никогда не умела. Утешать и облегчать боль людей — это просто не входит в число моих умений. Мне этого не хватает, я знаю. Это не потому, что я не понимаю, и не потому, что я им не сочувствую; просто я не знаю слов, которые могли бы помочь. Сильва умела справляться с такими моментами, всегда зная, что сказать и когда это сказать, а иногда и вовсе ничего не говоря. Я в таких случаях умею делать только одно — самой взваливать на себя это бремя. В конце концов, что значит еще одна смерть или даже сотня других, положенных к моим ногам?
— Это не твоя вина, Имико. Это моя вина. — Я редко говорила более правдивые слова. — Ты просто держала нож. Я дала его тебе. Я его направила. Без меня в этом не было бы ни необходимости, ни цели. Это не твоя вина. Это все из-за меня.
Я оглядела нашу маленькую группу. Бездомные и раненые. Избитые и угрюмые. Даже там, в Яме, отчаяние не нависало над нашими головами так близко. Они нуждались не только в утешении, и те, кто нуждался, смотрели скорее на Хардта и его гигантские плечи. Но им нужно было и кое-что от меня. Им нужны были направление и цель, а у меня их было в избытке.
Подняться на ноги было не так-то легко. От сна на холоде у меня одеревенели конечности, а лодыжка все еще болела из-за вывиха. Учитывая многочисленные порезы и сломанное ребро, даже просто жить было больно, но я переносила и худшее. По крайней мере, мои раны не должны были оставить памятные шрамы, в отличие от тех, от которых я страдала раньше. Моя рука коснулась левой щеки и провела по гордой линии, которую оставил там Приг, напоминая о том, что даже самые незначительные поступки могут оставить след в мире. Все взгляды обратились ко мне, когда я стояла там, как будто все мои друзья чувствовали тяжесть того, что я собиралась сделать. Даже Сссеракис зашевелился во мне, любопытство отвлекло его от страха, который нас окружал.
— Хорралейн, пойдем со мной. — У землян и пахтов есть несколько общих черт, и среди них странная тяга к таинственности. Все почувствовали, что я приняла решение, и его последствия повисли в воздухе между нами. Когда я вывалилась из нашего маленького здания, Хорралейн следовал за мной по пятам, как верный пес, остальные последовали за мной, подгоняемые любопытством.
Я направилась к амфитеатру настолько быстро, насколько позволяла моя нога. Я, скорее, хромала, но старалась изо всех сил. Хардт задал вопрос у меня за спиной. Тамура ответил ему:
Стоял пасмурный день. Дикие пахты наблюдали за нами из теней, их страх ясно показывал их положение. Сссеракис все еще был слаб, но ужас хорошо подкрепился за полтора дня моего сна, и моя тень менялась с каждым шагом, пока мой пассажир пробовал свои новые пределы. Возможно, это было результатом того, что наша связь стала крепче, или, возможно, ужас просто стал лучше понимать свои возможности внутри меня. Он утверждал, что Оваэрис отличается от Севоари, законы были другими, но я думаю, что никто из нас на самом деле не понимал, что это значит. Мы оба открывали для себя, на что способен другой, и в то же время понимали, на что способны мы сами. При всех наших различиях мы с Сссеракисом были хорошей командой.
