— Я хочу кое-чем поделиться с тобой, Эскара. — Император Террелана сделал шаг вперед и присел передо мной на корточки. Прена напряглась, мужчина был на расстоянии удара, но я не могла даже собраться с силами, чтобы наброситься на него. Моя левая рука была вытянута передо мной, и я почти видела, как каменные пальцы сжимаются в бессильный кулак. — Ты никогда не выйдешь отсюда. Заключенные никогда не покидают мои Красные камеры. Но ты можешь выбрать легкий путь в любое время, когда захочешь. — Он взглянул на петлю, висящую над нами. — Я надеюсь, что ты не будешь торопиться, но в конце концов ты выберешь веревку. Некоторые люди сдаются в первый же день, предпочитая избавить себя от боли. Другие переживают первый день, а затем понимают, что за ним обязательно последует что-то похуже. Мне говорили, даже петля начинает выглядеть весьма привлекательно. Иногда к нам сюда попадают по-настоящему редкие личности. — Мужчина прикусил губу и улыбнулся. — Они мои любимые, те, кто сопротивляется. Есть что-то... особенное в том, чтобы быть тем, кто гасит пламя их сопротивления.
Я взглянула на Прену. Она выглядела смущенной и ежилась, как будто слова императора вызывали у нее беспокойство. Когда я снова посмотрела на императора, его глаза сияли в темноте.
— Я знаю, кто я, — продолжил император. — И я знаю, что это должно быть ниже моего достоинства. Управление империей сопряжено с огромным количеством трудностей. Ответственность непосильна. Я был императором тридцать четыре года. Я сражался и выиграл две войны. Я жертвовал ради своей империи, заключал новые союзы, заключал торговые сделки с существами, с которыми мне не следовало бы иметь дело. — Он глубоко вздохнул и медленно выдохнул. — Я нахожусь под большим давлением, как и любой правитель, и поэтому я нашел способы успокоиться. Я знаю, что эти методы ниже меня, что они не соответствуют человеку моего положения. Но я получаю от них удовольствие. Мне нравится пытать людей, особенно тех, кто настроен против меня. Тех, кто достаточно силен, чтобы противостоять пыткам. По крайней мере, какое-то время.
— Я верю, что в тебе есть этот огонь. Я вижу это по твоим глазам, по тому, как они вспыхивают, словно молния, заключенная в бутылке, и темнота между этими вспышками еще более поразительна. Ты будешь сопротивляться. Ты будешь бороться. — Он протянул руку и погладил меня по щеке. Я попыталась отпрянуть от него, но ударилась головой о стену, и перед глазами заплясали яркие пятна. — Но однажды я испытаю это горько-сладкое удовольствие, увидев, как ты раскачиваешься на веревке, багровая, раздутая и сломленная. — Император прерывисто вздохнул, и его веки затрепетали. — Пожалуйста, продержись так долго, как сможешь. Пожалуйста.
Я бросилась вперед, щелкнув зубами, в попытке откусить палец или два, но император оказался проворнее, чем я ожидала, и отдернул руку. Он не ударил меня и даже не приказал Прене сделать это за него. Физическая жестокость была не в характере этого человека. Он знал, что от нее есть польза, и прибегал к ней, когда это было необходимо, но его пытки выходили далеко за рамки простого избиения. Улыбнувшись, император непринужденно встал и направился обратно к двери.
— Тогда до завтра. О, это предвкушение первого крика. Ритм и высота, безнадежность, которую ты осознаешь... — Его голос затих, когда он двинулся прочь по коридору.
Прена осталась, глядя на меня сверху вниз с выражением то ли жалости, то ли отвращения. А может, и того, и другого сразу. Я заметила и еще кое-что — нерешительность. Мне потребовалось огромное усилие, чтобы разогнуться, и еще больше, чтобы подняться на колени, используя свою каменную руку как костыль, чтобы удержаться в вертикальном положении. Я хотела подняться на ноги и посмотреть ей в лицо, но это было выше моих сил.
— Воспользуйся веревкой, — сказала Прена, когда стало ясно, что я и близко не могу встать на ноги. С этими словами она повернулась и вышла за дверь, захлопнув ее и снова заперев меня в почти полной темноте.
Я посмотрела на веревку, толстые жгуты которой выделялись в скудном свете, проникавшем из-за двери. Это была единственная освещенная вещь в моей камере, сияющая, манящая, как маяк. Я бы солгала, если бы сказала, что зов пустоты тогда еще не дал о себе знать. Подарок Лесрей Алдерсон из того давнего времени, из другой, гораздо более счастливой жизни, которая, казалось, никак не могла принадлежать мне. До того, как академия превратила меня в оружие, и до того, как война превратила меня в убийцу. До того, как Яма превратила меня в пленницу, а Джозеф заставил выбирать между моим лучшим другом и свободой. До того, как Ранд и Джинны превратили меня в пешку в войне, в которой ни одна из сторон не могла победить. До того, как Кенто превратила меня в мать, а Сильва научила любить и предавать.
