Да нет! На кой я ему. Он меня только спросил, откуда я, и отцепился. А фельдшер как узнал, что из третьей роты, только ночью разгрузился, вроде подобрел, сказал, что сейчас роты обратно придут. „Ни хрена нам опять не вышло. Столько людей положили.“ Ты, говорит, ползи к своим, да смотри, немец сейчас авиацию на нас пустит. Тебе, говорит, повезло сейчас сильно, запомни этот день! Твои, говорит, товарищи сейчас все мертвые будут.
[Вопрос: Больше в тот день не атаковали?]
Нет. Некому было. Там из всей нашей роты человек 10–12 вместе с лейтенантом осталось. Старшину убило. Вот фамилию запомнил — Чумилин. На кой она мне, а вот запомнил. Жалко его теперь! Ему ведь годков 20 всего было, а уже весь седой был и без пальца на руке. Я о нем и не знаю ничего. [Вопрос: Больше не ходили в атаку?]
Как не ходили? Ходили. Дважды.
[Вопрос: Дважды??? Вам сильно повезло!]
Да всем, кто ту войну пережил, всем повезло! У них у всех необычная судьба. Те, у кого была обычная судьба — те мертвыми ложились, даже ни разу не выстрелив, даже не видя ни разу немцев»{623}.
А по словам еще одного уцелевшего солдата:
«Мы боялись смерти. Смерть окружала нас каждый день, каждый час и со всех сторон. Ты мог спокойно сидеть себе, пить чай, и на тебя упадет шальной снаряд. К этому было невозможно привыкнуть. Это не значит, что мы все постоянно дрожали и что все сидели и ходили, ожидая в любой миг погибнуть. Смерть просто приходила или не приходила. Страшно было во время массированных воздушных налетов. Люди теряли головы от страха. Было такое ощущение, словно каждая бомба падает прямиком тебе на голову. Это было ужасно! Эта плывущая в небе армада в двести-триста самолетов, и бомбы сыплются градом, и все с воем. Страх! Помню, был некий Некрасов — он чуть с ума не сошел. Когда воздушный налет закончился, его нигде не могли найти. А потом мы нашли его в каком-то окопе. И он отказывался вылезти! И какой же страх был в его глазах! Те, кто вернулся с войны, либо стали фаталистами, либо уверовали в Бога. Нигде не видишь руку судьбы так ясно, так жестко и неотвратимо, как там. Я сам это испытал, и не раз»{624}.
Наверное, наибольший страх порождала та сторона существования солдата, которая вызывала у него осознание полнейшей анонимности, связанной со смертью в бою:
