Восставшие из пепла полностью

«…Вечером хороним погибших товарищей. Завернутые в плащ-палатки тела уложили в полузасыпанный и слегка подправленный окоп. Однополчане, с которыми не успел еще познакомиться. Две короткие речи. Глухо сыплется земля. В темноте вспышки выстрелов офицерских пистолетов. Салютую вместе со всеми… Могила отмечена на командирской карте, а тут никакого знака. Кто знает, чьей будет эта земля завтра, послезавтра…»^{625}.

С другой стороны, тот же постоянный страх и боязнь врага, которые мучили солдат Красной Армии, также усиливали их решимость никогда не попадать в плен к немцам. Постоянные донесения о жестокости немцев — такие, как донесение, отправленное 27 ноября 1942 года комиссаром 8-го гвардейского стрелкового корпуса во время боев под Ржевом, лишь укрепляли их решимость:

«Солдаты 148-й стрелковой бригады стали свидетелями жестокой казни гитлеровскими мерзавцами трех раненых красноармейцев. Обследование трех тел показало, что раненых выстрелами солдат потом сожгли заживо. Фашистские чудовища обмотали раненых тряпками и полотенцами, пропитанными горючей жидкостью и бросили их в костер»^{626}.

Однако страх был явлением обоюдоострым, поскольку многие солдаты Красной Армии страшились, а иногда и ненавидели собственных командиров и комиссаров. По словам одного ветерана:

«Если атакуешь, надо бежать до конца и ни в коем разе не укрываться! Если заляжешь, то уже ни за что не оторвешь задницу от земли. И можешь к тому же получить пулю от командира роты, так как у него было такое право.[250] Его обязанностью было заставить тебя атаковать, и ни командир батальона, ни командир полка не станут его винить, если он кого-то застрелит. Наш ротный сразу же нас предупредил, что если мы заляжем, он нас всех перестреляет, и он таки действительно застрелил нескольких. После этого мы никогда больше не пытались залечь^{627}».

Да, солдат побуждали сражаться голый страх перед противником и своими же офицерами и комиссарами, всепроникающая и постоянная пропаганда и политическая агитация, а также угрозы суровых дисциплинарных мер и прямое запугивание. Но они также сражались и терпели лишения в силу присущего им патриотизма. Независимо от того, отвергали они режим Сталина или нет, подобно своим предкам они понимали, что на их Родину[251] вторглись чужеземцы. Даже те, кто встречал немцев с распростертыми объятиями, как освободителей от власти большевиков, вскоре поняли, что немцы вовсе не освобождают советское население от большевистского ярма, а ведут арийский крестовый поход для порабощения «славянских недочеловеков» (Untermenschen). И жестокое обращение немцев с населением оккупированных ими территорий лишь подтвердило эту истину.

Поэтому, подобно тому, как их предки сопротивлялись монголам, татарам, тевтонским рыцарям, литовцам, шведам, французам, полякам и немцам, русские поднялись против захватчиков — на этот раз не под имперским, а под красным знаменем. Понимая это чувство и, наверное, также побуждаемый в какой-то степени отчаянием, Сталин сам воскресил имена великих полководцев России былых времен, ее традиционные воинские звания, ордена и награды, и, в меньшей степени, даже презренные ранее символы русской православной церкви — и мобилизовал их всех на службу во имя победы. Еще более необыкновенной была очевидная готовность других проживающих в Советском Союзе этнических меньшинств присоединиться к сталинской священной войне против нацизма — эта готовность, по крайней мере, частично подтверждала успех большевиков в попытке преодолеть этнические расхождения и создать настоящий советский народ.