Она бросила на меня обжигающий, полный ненависти взгляд, и я отшатнулась бы, если бы была хоть на гран восприимчивей. Недосып, оказывается, иногда помогал, а не только мешал.
– У нас были эти двое, – кивнула головой на пол Нари. – Союз между кланами. Своего рода. Шутливый. Оба никто, звать никак, но влюбились, подружились, поклялись друг друга не есть. Очень романтичная история, художник наш сразу принялся манхву рисовать по мотивам. Она кумихо, он ёкай, энергетический вампир. Вместе и навсегда. Сегодня она мне звонит и в истерике заявляет, что его убила. Я звоню Ямато и сразу слышу про заговор и желание накалить обстановку. Я бы, наверное, среагировала так же, но ты посмотри на бедную девочку, она же ведь ни к печени, ни к сердцу не притронулась. Обуяли бы ее инстинкты – съела бы, а потом рыдала.
Я почувствовала, что по спине гарцуют табуны мурашек и сделала в уме пометочку «важная информация, рассказать Чжаёну».
– Так что случилось?
– На меня что-то нашло, – послышался мертвый, страшный голос у меня за спиной, и я немедля развернулась.
Девушка встала с пола и теперь смотрела на нас абсолютно пустыми, безжизненными глазами.
– Не знаю что. Я понимала, что делаю, все равно делала, а он даже не сопротивлялся. Вы понимаете, он даже не сопротивлялся, он от меня такого не ожидал.
Она вдруг странно побледнела, начала задыхаться, и пока все соображали, что происходит, я вышибла дверь в коридор (кажется, в неправильную сторону), высунулась, проходя через невидимое поле, заорала:
– Циньшань! Яд! – и рванула обратно, ловить падающую тень.
Я очень долго пыталась сложить хотя бы относительно смешную строчку про два трупа, кровищу и утренний пейзаж, поймала себя на этом и рванула балконную дверь: подышать свежим воздухом оказалось необходимостью, потому что, судя по поэтическим экзерсисам, я начинала ехать крышей от недосыпа и, наверное, шока. Хотя чувствовала себя почти отлично: ни эмоций, ни страхов, только довольно ясное сознание. Впрочем, последнее было обманчиво.
За дверью занимался мутный рассвет. Я машинально похлопала по карману джинсов, потом увидела пепельницу и открытую пачку сигарет. С наслаждением затянулась. Что ни говори, а работа отвлекала очень сильно: о курении думалось только вот в такие моменты.
В дверь стукнулись, но как-то неловко. Я посмотрела через плечо: все понятно, Нари с Чжаёном оттирают пол швабрами. Я бы им помогла, да только напомогалась уже; когда эта так и оставшаяся безымянной девица упала, начала хватать ртом воздух, посинела, я держала ее на руках, сидя в луже крови, напуганная до одури, но все-таки на что-то еще надеющаяся. Циньшань бежал слишком долго, и я старалась ее не трясти, а зачем-то сидела и думала о том, что джинсы совсем уже промокли, и их, наверное, придется выбросить. Минли примчался с кухни с каким-то отваром, Циньшань поминал всех матерей всех женщин очень страшными словами, а я четко и ясно понимала, что это конец. И можно будет долго выяснять состав преступления. И уже сейчас можно истерически что-то писать на ладони, торопиться спасти, но история этой парочки здесь и сейчас подошла к концу.
– Ты не куришь, – сказал Ямато, втискиваясь рядом со мной.
А я и не услышала, как скрипнула дверь. Впрочем, он верно подметил: курить я не курила, на сигарете нарисовался солидный столбик пепла. Я затянулась, но скорее механически, чем от желания.
– Скоро люди пойдут, Нин. Надо бы в ванную – или смываться.
С его стороны шел какой-то звук, и я нехотя скосила глаза. Ямато, умный, чистый, здоровый демон Ямато, щелкал зажигалкой, придерживая чуть приподнятым плечом шикарные белые волосы, которые почему-то никуда не думали деваться. Жест – кстати, совершенно девчачий – шел ему неимоверно.
– Заклинание это, Циньшанево. Отвод глаз, зрения, никакого обмана, одна ловкость рук, – вяло сказала я. – Они разберутся с мытьем полов?
– Почти разобрались. – Ямато выругался и взял сигарету в руки.
– Прикури, – отреагировала я, все так же на автомате чуть наклоняясь к нему.
Он, видимо, обжигаясь, зачем-то вытащил сигарету у меня изо рта, аккуратно, самыми кончиками белоснежных пальцев, но вышло все равно дерзко и чересчур интимно, чересчур близко, чересчур на нерве. Помолчал, потом выдал:
– Ты вся в крови, – наклонился и поцеловал.
И у меня на губах, вместо дыма, горьковатого привкуса сигареты вдруг оказалось что-то теплое и относительно сладкое. Сердце соскочило с места и отмотало, наверное, положенный за сутки оборот, а я почувствовала под пальцами эти чудесные белые волосы, совсем низко (настоящие, значит, не мираж и не видение, ах, какая картинка с этой безупречной кожей), запуталась в ощущениях, вспомнила, что майка у него тоже белая, а моя правая рука так и не отмылась, но все-таки обняла за талию и даже почувствовала, как пальцы липнут к хлопку.
