Я, матерясь, одевался — запутался в штанинах, упал, больно ушиб локоть. В темноте не нашел плаща. уронил со столика в прихожей круглое зеркало. О. черт!.. Я побежал через лес напрямую в лабораторию.
Кристаллы могут безболезненно пережить отсутствие подогрева всего несколько минут… да и то только те. которые уже дозревают… часовой механизм опустил ампулу с драгоценностью почти до низу печи, где температура сходит на коль. Но если кристалл еще только в фазе затвердения, висит в середине фарфоровой трубы, где пик жары… неважно. сколько он уже провисел — неделю или месяц — псу под хвост вся наша работа! Надо заново брать порошки, запаивать в ампулу, вешать на нихромовой проволочке в печь… Я даже боялся представить себе, что сделалось с нашим трехмесячным чудом — чернитом… ему еще зреть да зреть! А он такой непредсказуемый… Сволочи эти электромонтеры! Неужели нельзя дежурить в грозу?! Сколько не било света? Пяль минут? Больше? Наш институт стоял в ночи, как черная коробка из черно-белых фильмов о войне. Только в одном окне желтел огонек — наверное, вахтер затеплил свечу.
Я стал колотить в дверь — наконец показался со свечой в руке наш старик в зеленой гимнастерке, Петр Васильевич. Он был напуган, долго смотрел в окно, потом долго возился, отпирая…
— Вы что?! — заорал я, врываясь в институт, — Это я, Виктор! — И пробежал по коридору налево, к себе. Надо было взять фонарик. Ничего, кажется, есть спички.
Я влетел в лабораторию — и в эту секунду засветились приборы. Я почему-то вымыл руки под краном. В дверях стоял вахтер.
— Сколько времени не было? — шепотом спросил я. — Точно!
— С-семь… — тоже шепотом ответил старик. Руки у него дрожали. Он, как бабочку, сдавил пламя свечки, погасил.
Я сел на стул перед своими печами, серыми трубами о проводах, которые стояли на манер органа до потолка, н принялся лихорадочно соображать: вынуть чернит или уж рискнуть — вдруг да сойдет… А если скачок температуры отразится на его свойствах — например, треснет? Или изменится плотность, появится затемнение? Ему еще висеть месяц. Приедет шеф, вынет его — а там слои, кзк на бутерброде.
— Что делать. Петр Васильевич?! — спросил я у старика.
— И ведь не позвонили! Из-за грозы, видать! — отвечал краснолицый старик. — Незапланированное отключение! Запланированное будет осенью.
О, зги идиотские запланированные отключения! Зимой в реке не хватало воды. ГЭС не справлялась, без энергии задыхались заводы, поэтому раза два отключали ночью весь город. Экономили. Я не знаю, какую экономию с этого имело руководство города, может быть, рублей сто, но только по нашему институту убыток выходит многотысячный. Гибли бактерии у биофизиков. Замерзали дорогие кристаллы… Даже Попсрска, начальник АХЧ, соглашался, что почин глупый.
Я закурил, смял сигарет)-. Вынул из пятой печи кварцевую ампулу с нежно-голубым камнем (рубидий кобальт хлор-три) — он все равно уже был готов, покатал горяченькую с ладони на ладонь, но решил не вскрывать — завтра. Зарядил печь очередной смесью и вопросительно посмотрел на вахтера. Никак не мог решиться — трогать остальные кристаллы или уж пусть висят.
— В картишки сыграем? — предложил старик. Он, видимо, подумал — все хорошо, никто в окно не лазил. пользуясь отключением сигнализации, не украл чаши искусственные бриллианты.
— В буру? — печально спросил я, вспомнив, что была в детстве такая игра, название запомнилось — слишком уж смешное.
Старик вдруг зауважал меня, сел рядом, дал закурить "Беломор".
— Да, сынок… бура — это игра веселая… да я уж не смогу… рассеянность одолевает!
Да я, наверно, сейчас и сам бы не вспомнил. "А вот Костя уж точно знает, что такое бура!" — вдруг зло подумал я о своем далеком друге.
— Иди, лед, мне некогда! — сказал я вахтеру и, когда тот ушел, налил себе в стакан спирту.
Медленно светало. Гроза откатывалась, уволакивая посеревшую от усталости тучу.
Идти домой? Начнет звонить Нелка Гофман, а откуда у меня деньги?.. А не поехать ли в деревню, к маме? Сегодня суббота… как раз успею обернуться. Я налил полное ведро воды и поставил на пол, глядя, как па дне играет рябь света. Вот точно так снял когда-то свет на волнистом песчаном дне речушки Лосихи, впадающей в нашу великую Реку, где мы жили у самого устья…
