— Возьмите!.. — Люся протянула бумагу. Я развернул. На ней было написано следующее: "Ввиду того, что я не смогла оказать должное положительное влияние на своего мужа, Иванова К. А., который сейчас работает на различных стройках страны не по специальности в связи с необходимостью улучшения своего физического состояния, прошу вывести меня из состава профкома института и снять с меня все общественные нагрузки, как-то: Фонд мира, общество трезвости, общество "Знание", из-за отсутствия моральных прав с моей стороны…" и т. д. Я читал это безумное, тоскливое послание, которое, разумеется, не стали бы всерьез принимать в расчет ни директор, ни парторг, а Люся села на стул и разревелась, совсем как простая деревенская баба.
"Господи, — думал я. — Женщины наши милые! Зачем наукой-то занимаетесь?! Зачем лезете в руководство?! Рожали бы, воспитывали детей. Вы' не нам — себе, себе делаете хуже! Вы и докторскую можете защитить, и академиками стать… только надо ли?! Кому что доказываем?!"
— Я передам, потом, — сказал я, понимая, что ей нужно отдать эту бумажку хоть кому-нибудь, сбагрить с рук и успокоиться. — А сейчас иди и работай.
— Я правильно поступила? — спросила Люся, вставая и утирая тяжелой кистью в веснушках мокрое от слез лицо. — Да?
— Ты поступила как настоящий хороший работник, — произнес я идиотскую фразу, наверняка слышанную в каком-нибудь кино. — Иди, Люсенька. А если что будет от него, я тебе передам.
Она обняла меня, поцеловала. Не хватало еще, чтобы в эту минуту ко мне заглянул кто-нибудь из соседей.
— Эх, Татьяна! Это я, я виновата… — прошептала Люся и выскользнула, прикрыв бережно дверь за собой в знак уважения ко мне…
Наконец пришло письмо от Кости Иванова. Я читал его поздно вечером, вернувшись из города, — мы с Нелей Гофман ходили на американский фильм "Три дня Кондора" (о честном работнике ЦРУ. Ха-ха!..). перед сеансом я забежал на главпочтамт. но при Неле не стал вскрывать конверт. Кстати, Неля смотрела на зкран отнюдь не узкими глазами, они у нее были восторженно-круглые. Но когда мы вышли на улицу, она снова их сузила — наверное, ей казалось, что так она больше нравится мужчинам, так в ней больше ума и значительности, не говоря о темпераменте. Кто знает, может, она и права. Насчет вельвета я сказал ей, что подумаю, что мне обещали японский велюр…
