Венчанье состоялось в маленькой церкви к северу от Килларни. Мать и отец Анни Муни прибыли на телеге вместе с двумя другими дочерями, все завернуты в одеяла, пропитанные дождем, от долгой жидкой поездки вид у них был утопленный, а под сводами церквушки обувка их громко скрипела. В порыве и свойственном ей, и противном в церковь Анни Муни решила идти пешком под дождем. Когда вторично взяла она отца под руку у церковных врат, слоновая кость ее платья покрылась серебром, а волосы – жемчугом.
Как и большинство людей, Фаху Арнолд обнаружил случайно. Был он автомобилистом выходного дня. Катание на авто для своего удовольствия в те времена все еще было диковинкой, дороги суровы, но пустынны, и для ученого таили они очарование неизведанного, а также механизированную победу над жесткими ограничениями человечески доступных дистанций. Кроме того, в автомобиле Арнолд делался выше ростом и моложе, а катание по окрестностям оказалось превосходным средством борьбы с кислятиной воскресных вечеров. Как выяснилось, если находиться в движении – со скоростью миль до сорока в час, скажем, – устранялось ощущение пустоты и на время прогулки заживала душевная рана от того, что дети у них, похоже, не получатся.
Одним сырым июньским днем отправились они с молодой женой на черном “форде” к западу, дворники судорожно разметали то, что Арнолд, благослови его Боже, счел недолгим ливнем, дороги вились среди обезумевшей зелени, машина катилась отменно, пока двигатель не перегрелся и не пришлось свернуть с главной дороги, проехать мимо Креста Коммодора и дома Коттера, подкатиться к кузне и заскочить внутрь под дождем – попросить у Томми воды.
И вот, потому что воды им дали и потому что жена Томми была святой по имени Мэри, настоявшей на том, что супругам необходимо зайти в дом за катализатором в виде кружки чаю и ломтя заварного кекса, пока автомобиль остывает, Арнолд влюбился заново, на сей раз – в Фаху. Не проясняя это для себя в сознательном уме, никак не принимая в расчет соображения коммерческие и не взвешивая доводы “за” и “против”, но, возможно, следуя более глубоким доводам не-разума, что дождь всегда будет напоминать ему об их свадьбе, – для него дождь и любовь нерасторжимы – он допил чай, глянул на глянцевитую воду, струившуюся рекой по кривой улыбке Церковной улицы, и подумал:
Обо всем этом я, разумеется, не знал и даже не догадывался. С расстояния в полвека невозможно упомнить, какие подробности почерпнуты из какого источника и в каком порядке, и, вероятно, не только я иногда считаю, будто что-то возникшее в моем воображении случилось наяву. Не исключено, что я один полагаю, будто это не имеет значения.
Сочетая допущение, Диккенса и детали, какие околично выдавала бабушка, я составил свою версию событий. Теперь, с той безупречной ясностью, с какой видим мы истории нашего собственного сочинения, я вновь узрел миссис Гаффни на Пасхальной воскресной службе, перетолковал заново то, с каким достоинством она держалась, и остался тронут этой воображаемой жизнью.
Говорю это ради того, чтобы объяснить дальнейшее.
Так же, как один человек способен подпасть под чары другого, я привязался к Кристи. Непосредственным результатом уличного пения я предполагал некие последствия, если не сказать катастрофу. Так оно было устроено: сперва происходит одно, а из него вытекает второе. Но не в Фахе, где верх одерживала некая глубинная истина человеческого поведения, и в точности так же, как никто не заикался о том, что было известно всем, – о том, что я метил в священники, – байка о пении скользнула в недра здешних умов, и Фаха вновь погрузилась в свойственную ей дремоту. Ничем не рискуя, можно было б возвести над въездом в деревню арку с непререкаемым девизом:
Однако неподвязанный сюжетный конец невыносим, кто его знает почему. Последующие несколько дней мы с Кристи, как и прежде, обходили окрестности с подписным листом. Вечерами он плавал в реке, а потом мы играли в карты в саду, а из дверей доносилась скрипучая музыка по радио, или же мы брали велосипеды и возобновляли наш приблизительный поход в поисках Младшего Крехана. Ни разу и никак не обозначил Кристи следующий этап своего плана, и интермедию эту я счел невыносимой. А затем, поскольку не так-то просто сбежать от веры в воскресение и искупление, я решил повидать Анни Муни сам.
