— Чахотку у меня нашли. Вялую чахотку. А чахотка, она такая… Хоть и вялая, но без лечения сведет в могилу в два года.
— Вздор. Какая чахотка? Переутомление, может быть. Хронический бронхит тоже. Бросай курить, совершай моцион, и всё пройдет. Вот сейчас, прямо сейчас ты как себя чувствуешь?
— Чувствую? — Перовский остановился, прислушался к себе. — Чувствую отлично. Но это потому, что рад нашей встрече, первое. И кофий вызывает прилив сил, я это знаю, второе.
— А еще у тебя будет полезное, увлекательное и прибыльное дело, это третье. Увидишь, к осени следа от твоей чахотки не будет.
— Ты ж не доктор, барон.
— Ох, Алексей, кем только не приходится быть плантатору. И доктором тоже приходится. У меня, кстати, есть индейское снадобье, общеукрепляющее. Очень действенное. Лучше хины. Давай так: я еду в Москву, а ты три недели принимаешь это индейское средство, я тебе дам с подробной инструкцией. Через три недели на обратном пути я заезжаю к тебе. И ты решишь сам, лучше тебе, или хуже. Поедем вместе в Петербург, покажешься тамошним светилам, хотя как по мне, медицина сегодня — один процент науки, девять процентов заблуждений, и девяносто процентов откровенного шарлатанства. Три недели — вот что я прошу.
— Что ж, три недели, три недели — можно, — в голосе Перовского я услышал надежду. Надежда, она многое может. Очень уж умирать Перовскому не хочется. И не умрет. Ну, умрет, конечно, но нескоро. Весьма нескоро.
И мы пошли назад, к дому.
— А теперь… Теперь — самое главное. «Чёрная Курица» — ты её выдумал, подземную страну? Или…
На нашей ветви баньяна Алексей Алексеевич Перовский умер двадцать первого июля тридцать шестого года в возрасте сорока девяти лет в Варшаве, через которую ехал в Ниццу для лечения туберкулеза. Но вот что странно: на портрете кисти Брюллова, написанном весною того же года мы видим вполне здорового, даже цветущего человека (сравните с портретом Чехова).
Пушкин, посетивший Перовского в мае, за два месяца до его смерти, в письме жене ничего не пишет о болезни последнего, напротив, отмечает юмористическое поведение Алексея Алексеевича. В общем, не нужно ему ехать в Ниццу. Совсем не нужно.
— Ох! — сказал Старобелецкий. — Голова болит, словно ею ворота таранили. И сейчас таранят. Здорово мы давеча перебрали.
— Вино, брат, оно такое, — ответил я. — Притворяясь другом, проникает в тело, но потом нещадно предает.
— Глядя на тебя, не скажешь. Выглядишь, словно новенький рубль. Прямо‑таки сияешь.
— Сияю, — согласился я. — Потому что, если помнишь, по римскому обычаю разбавлял вино водой.
— Не помню, — ответил полковник. — Игнашка, неси вина! Или нет, рюмку водки!
— Погоди с водкой.
— Подобное подобным, не слышал? Твои любимые римляне учили.
— Успеешь. Попробуй бразильское народное средство, а там решишь — вино ли, водочка или что еще. Мустафа!
Мустафа бесшумно вошел с подносом.
— Кофий? — с сомнением сказал Старобелецкий.
— Кофий — это мне. А тебе — вареная вода.
— Смеешься? Издеваешься?
Мустафа поставил стакан воды перед полковником, и подал мне таблетницу. Я щелкнул — и одна таблетка упала в стакан, зашипела, пуская сотни мелких пузырьков, и через полминуты полностью растворилась.
— Это что такое?
— Средство от похмелья. Бразильское. В монастырях готовят по рецептам римских пап. Испей.
Старобелецкий пригубил. Вкус ему понравился, и он справился с целым стаканом.
— И что теперь?
— Ждать, — и я принялся за кофий.
Старобелецкий смотрел на меня, страдальчески кривя губы, но через пару минут начал улыбаться.
— Знаешь, действует! Еще как действует!
— А то! Римские папы, они, брат, такие!
Вчера Старобелецкий устроил на скорую руку обед в мою честь. Всего‑то и было человек двадцать, для Москвы мизер, но погуляли на славу. В Москве дела среди людей культурных и образованных иначе и не делают, как между котлеткой и бокалом вина. Я поговорил с дюжиной культурных и образованных москвичей, и потому котлеток, вина и прочего пришлось выкушать немало.
Стоило оно того? Не попробуешь, не узнаешь.
— Знаешь, чувствую себя помолодевшим на двадцать пять лет! — сказал Старобелецкий.
— Саблю наголо, и бить Наполеона? Не бойся, это пройдет.
— А не хотелось бы!
Игнашка, слуга Старобелецкого, степенный малоросс шестидесяти лет, вошел и зашептал на ухо полковнику. Старобелецкий, преодолевая смущение, сказал.
— Тут один пришел, из этих… Хочет с тобой повидаться.
— Из этих?
— Журналист, — поморщился Старобелецкий.
— Что за беда — журналист? И среди журналистов бывают достойные люди.
— Этот не из таких. Облаиватель он, из мосек. Сам ничего не может, а других учит. Критик он, понимаешь.
— Что за критик?
— Белинский, он входит в моду. За него просят. Ну, я и подумал…
— Ах, критик… Критики тоже нужны, они развлекают публику.
— Тогда звать?
— Тогда зови.
Игнашка опять наклонился к полковнику.
— Ах, он хочет с тобой тет‑а‑тет поговорить. Тогда я, пожалуй, оставлю тебя здесь. Или хочешь, прими его в кабинете.
— В кабинете будет поавантажнее, — ответил я.
