— Шутка так себе. Если вы не возражаете, барон, мы возьмем наши деньги и сядем, наконец, играть, — он убрал газету, поднял журнал и взял конверт. Раскрыл клапан, посмотрел, потом посмотрел еще раз.
— А где деньги? — спросил он.
— В этом и суть. Где деньги? Вы — Наблюдатели. Всё происходило на ваших глазах. Я не прикасался к конверту, не подходил к столу. А денег нет. Это было проще, чем отнять у ребенка конфету, не находите?
— Денег жалко, но хотя бы объясните, как? — потребовал другой Наблюдатель, Погодин.
— Вы не поняли. Сегодня вы стали свидетелями необъяснимого феномена. Этот вечер вы будете вспоминать всю оставшуюся жизнь. Искать разгадку. Думать. Соображать. Неужели вы хотите, чтобы я испортил чудо?
— Да, хотим, — упрямо сказал Погодин.
— И продолжайте хотеть, милостивый государь, продолжайте хотеть.
— Интересно, — сказала Сарра. — Хотя ответ, конечно, напрашивается.
— Напрашивается? Может быть, вы поделитесь своими соображениями? — спросил Погодин.
— Ну нет. Сами думайте, — и барышня вспорхнула с кресла. — Я пошла спать, господа. Позвольте посоветовать: никому ничего не рассказывайте, над вами смеяться будут. Восемь наблюдателей наблюдали, наблюдали, да не вынаблюдали, — и ушла.
Рассерженные наблюдатели тоже стали расходиться. Испортил я им вечер.
— Граф, мне нужно с вами поговорить. Приватно.
— Пройдемте в кабинет, — предложил Толстой. Он тоже хотел со мной поговорить.
Кабинет Фёдора Ивановича был схож с кабинетом Старобелецкого. Понятно: схожее воспитание, схожие возможности. У них даже чин одинаков, оба полковники.
— Ваша дочь больна, — без обиняков сказал я.
— Это я знаю и без вас.
— И вы знаете, чем она больна, — продолжил я. — Не приплетайте сюда мистический счёт. Как и с деньгами, тут нет никакой мистики.
— Мы лечимся, — глухо сказал Толстой.
— Омеопатией? Это напрасная трата времени.
— У вас есть лучшее предложение?
— Есть, — ответил я. Достал коробочку: червонное золото, на крышечке вензель «М», сто сорок мелких изумрудов. — Здесь три пилюли. По одной пилюле один раз в месяц — и ваша дочь выздоровеет.
— И что вы потребуете взамен? Душу? Денег?
— А они у вас есть, душа и деньги? Оставьте себе. Но да, вы будете моим должником. Возможно, вам придется вызвать на дуэль одного человека. Нет, вы не должны будете его убивать, это нежелательно. Всего лишь ранить, лучше — легко.
— И в чем тогда подвох?
— На вас может распространиться недовольство государя, он не любит дуэлей. Но вам ведь не впервой, не так ли?
— Если Сарра будет здоровой, я согласен — ответил Толстой без паузы на раздумье.
— Никаких «если». Будет.
— Я должен подписать договор? Кровью?
— Вы меня с кем‑то путаете. Зачем мне договор? Зачем мне ваша кровь? Достаточно того, что я знаю, что вы знаете, что я знаю.
Остальные могут и пропустить.
Сначала о Белинском.
В школьных учебниках советской поры Белинский — своего рода икона, рыцарь без страха и упрека, человек, возглавлявший и направлявший всю русскую литературу девятнадцатого века. По инерции таковым его считают и поныне. Однако влияние его преувеличено. Он, действительно, обратил внимание на то, что читатель хочет полемики, хочет схватки, хочет распрей и скандалов. Но не он один. Были критики не менее ловкие, но более образованные — тот же Сенковский, к примеру, был известным ученым, профессором, в то время как Белинского отчислили из университета «по ограниченности способностей».
В тридцатые годы Белинский только входит в силу. Работает в «Телескопе» Надеждина, и работает очевидно хорошо, во всяком случае Пушкин поручает своему другу Нащекину узнать, не согласится ли Белинский перейти в «Современник». Нащекин ответил Пушкину.
«Белинский получал от Надеждина, чей журнал уже запрещен, три тысячи. „Наблюдатель“ предлагал ему пять. Теперь, коли хочешь, он к твоим услугам, я его не видел, но его друзья, в том числе и Щепкин, говорят, что он будет очень счастлив, если придется ему на тебя работать. Ты мне отпиши, и я его к тебе пришлю».
Но Пушкину уже было не до Белинского. К тому же вряд ли «Современник» мог перебить цену в пять тысяч рублей, предлагаемых Белинскому «Московским Наблюдателем». Впрочем, предлагаемым ли? История обыкновенно изображает Белинского живущим в отчаянной нищете, в каморке рядом с прачечной, в мыльных испарениях и грохоте от расположенной рядом же мастерской. С тремя тысячами дохода такая жизнь решительно невозможна.
Как тогда жили люди?
