Уже давно фронт под Сталинградом был. А зимой-то наши их назад погнали. А это осенью случилось, поздней осенью. Только лёгкий ледок на реке образовался и то с большими серыми полыньями и незамерзающими протоками. Промозгло, сыро. Грязь и холод. Из дома зря без нужды не выйдешь. Голодать уж начали. Немец вконец разорил.
И вот как-то под утро к соседке, наш дом третий с краю, а её крайний, постучали. Страха уже не было: стучат – надо открывать. Стоят у порога два советских бойца и третьего держат под руки. Откуда они? Бог их знает. Фронт давно, как за Доном. Грязные, оборванные, черти, одно слово. По одёжке и не поймёшь, чьи люди. Лишь глаза говорят: наши. Стоят и молчат. Молчит и Даша, соседку так звали. В избу пустить – фрицы расстреляют, прогнать – сил таких нет, чтобы своих гнать. Сами бойцы начали разговор:
– Ты, тётка, не бойся, мы уйдём. Только помоги нам с раненным. Не можем мы его через полузамёрзший Дон переправить. Сами-то уйдём, не ваше дело как. А он не сможет.
Пошла Даша по подругам, кому довериться можно, посоветоваться: как быть? Вот где страх начал гулять. Ведь за эту помощь немцы могли всю станицу вместе с детьми уничтожить. Тётя Катя детей не имела, она и забрала раненного:
– Мне одной отвечать, одной пропадать, если что…
Ушли бойцы вдвоём, обещали вернуться за товарищем, но мы их больше не видели. А раненный у тёти Кати на полатях остался. Да-да, баба Катя, вы же её знаете. Это она сейчас старенькая и дряхленькая, а тогда была казачка боевая, постарше меня на десяток лет, но уж очень боевая была. Ни водой, ни огнём не остановишь.
Ночью в избе, а днём – то на сеновале, то в хлеву, то с кем-то из соседей сговориться и там прячет. Человек не иголка: скоро про бойца вся станица прознала. Врачей нет, а лечить надо, раны тяжёлые. Только через пять-семь дней в сознание пришёл. Сашей назвался, вроде бы лётчиком. Всей станицей тайно его отхаживали, кто, чем мог помогал. Что дальше? Да ничего. Поправился малость, днём прятался, а ночью помогал бабам по хозяйству. Те дела делал, которые шуму не создают. А когда крепко на ногах ходить стал, ушёл. Как и все за Дон, к своим пробиваться.
А про подвиги не спрашивайте. Подвиг – это доблестное действие, это преодоление самого себя, что-то выдающееся. А мы-то, простые русские бабы и старики. Что же мы могли совершить? Делали, что было возможно, нужно было сделать, что сердце подсказывало. Для себя, для своих детей, для вас, наших внуков. Родину спасали.
Как-то я в газете вот такую историю прочитала о войне. Русский солдат Ваня узбека Алишера грудью прикрыл в бою. Ваня погиб. А Алишер в память друга Вани к сорокалетию Победы пятьсот тысяч деревьев в Голодной степи высадил и вырастил. Вы только представьте: за сорок лет полмиллиона деревьев! А хочет вырастить миллион тополей и чинар. Жаль, но не успеет, наверное. Аллах его душу призовёт. Уходят из жизни ветераны. А подвиг Алишер совершил не меньший, чем Ваня. Только воинские подвиги шумят и блестят, а гражданские темны и глухи.
В начале войны мы не голодали. Были запасы, да ещё работали, кое-что заготавливали. Как пришёл немец на Дон, стало хуже. Что сами поели, что фашисты забрали. Сеяли мало, да и это в огне погорело, под бомбёжками погибло. А потом и вовсе наступил голод.
Вы, молодые, не знаете, что это за страшный зверь. Это не зверь даже, а не отпускающий ни на минуту кошмар. Взрослые кое-как привыкали и к этому. Ко всему привыкает человек. А дети больше ни о чём и не думали и не говорили: только о хлебе. Это была высшая мечта – хлеб. Ни о чём так не мечталось больше в жизни, как в те страшные дни: О Его Величестве Хлебушке. Ни о колбасе и икре. О хлебе! Голод – сварливая кума: грызёт, поколь не проймёт.
В самые трудные дни пришла с хутора ко мне сестра с тремя детьми. И у меня трое: мать, дочь, сын. Хутор сестры основательно пожгли, подавили фрицы. Да и Дон далеко от хутора. А Дон всё-таки нас подкармливал. Огороды поливали донской водой, рыбу ловили в реке, раков. Раз зимой после бомбёжки, когда немцев с Волги гнали, рыбу по станице собирали, мелкую, в льдинки вмёрзшую. Рыбачили казаки и раньше, а в войну и малые дети с берега не уходили. Ребятня семьи рыбой кормили.
Не зря говорят, что голод – лучший повар. Лебеду мололи, с отрубями смешивали, а если горсть муки добавить, то это уже хлеб. Семья стала большая, кормиться было невыносимо трудно, но и другие не лучше жили. Выживали… Только и думали: как бы хлебушек добыть. Ели беззубок – ракушка такая в реке водится. Ножки этих моллюсков варили, а дети прямо на берегу сырьём глотали. С голодухи до коликов в животе наглатывались. Чакон ели, дикий лук – скорода называется, по балкам боярышник и лох собирали. Степь многими другими травами кормила. Голод проймёт, станешь есть, что Бог пошлёт.
