И вот что я вам, внучата, ещё расскажу. До революции у нас в станице поселилась семья немцев. Большая семья: старики, сами молодые хозяева, много детей. Дом их на окраине даже можно сказать, на отшибе стоял. Там все пришлые жили. Не казаки, то есть. Так вот, хозяин их на фронте был, а семья его с нами под немцем осталась. Смеялись в станице, что в голодное время они лягушек ели. А может быть и ели. Разве это грех? Мы-то сами в голод всякую дрянь глотали. Вот вспомнила я про Яккелев, Яккель – фамилия их, и сама задумалась: почему же наши их не выселили, не эвакуировали? И почему немцы с ними никаких дел не имели? Странно, но это так. Быть может немцы не знали, что их соплеменники в донских степях живут? А пришлые наши немцы боялись, что фашисты узнают: ведь их Михай в Красной Армии воюет. Кстати, внучок, одну из них ты знаешь: Эмму Михайловну. Она же тебя в школе немецкому языку учила. Легко про войну слушать, да тяжело её видеть. Малость дух переведу. Сердце щемит от этих воспоминаний. Передохну и расскажу короткую историю про нашего старосту.
Я уже поминала старосту-полицая. При царе его отец зверствовал. Прямо выродок какой-то был. Ему удовольствие доставляло измываться над людьми. А вот сын его в первые же дни оккупации вслед за немцами объявился. И наружно: точно батя вылитый. Шутка ли? Мы его опасались здорово.
Появлялся он в станице регулярно собирать продукты для немецкой армии. Румын погоняет, накричит, соберёт подводу, да и уедет. В районе он жил при немцах. В станицах бывал только наездами.
А румыны, кажется, совсем не воевали. Кашу варят, мальцов наших кормят, а когда и сахарком угостят. Шутят, смеются, с детьми нашими играют. Когда немцы или начальство какое – для вида цыкнут, прикрикнут строго. А уйдёт начальство – наши дети опять у них на руках да под ногами мельтешат. А если румын заставит бельё постирать, то и дров нарубит и воды из колодца достанет, а надо, и приступки у хаты поправит. Было, конечно, и с их стороны безобразия. Всякое было. Но, в общем, они воевать не хотели, их руки больше к мирному труду способны. За это, наверное, их немцы и наказали. Стали кормить румынскую армию кое-как, а потом и вовсе им нечего стало есть. Постояли они немного и снялись. Ушли куда-то.
Староста стал реже наезжать, да и брать у нас уже нечего было. Сами кормились то тыквой, то ракушками, то камыш дёргали: белый стебель объедали, чаканом называли.
А зимой начался ад кромешный. Погнали наши немцев всё дальше и дальше на запад. Опять стали колхозом пахать. Сеяли хлеб, овощи выращивали. Фронту давали прокорм. А сами впроголодь. Думали не о себе, а о Победе, о том, когда наши-кормильцы родимые вернуться.
Немцев прогнали, ушёл с ними и староста наш. Мы о нём и думать перестали. Ушёл и, слава Богу! Подальше бы их гнали.
Но в конце войны мы этого старосту вновь увидели. В газете. Портрет его и статейка: герой-разведчик, мол, работал в тылу врага. Вот как в жизни бывает. А мы его боялись и за врага считали. Не зря говорится: не зная дела – не суди.
Пленных наших солдат гнали толпами, сплошными колоннами. Знойное солнце закрывалось пылью, поднятой тысячами рваных ботинок и сапог. Немцы редко сопровождали наших пленных. У нас румыны стояли, они и охраняли. Но пленных много, а конвоиры кое-где. Друг друга не видят. Фашисты уже чувствовали себя победителями.
Вот и приноровились бабы пленных вызволять. Возьмёт пяток яиц или молока кислого крынку. Вначале-то у нас голода не было. Это уж потом не стало ни хлеба, ни скотины. Всё война сожгла, всё фашист сожрал. Ну вот, стоит баба на обочине и выбирает солдата покрепче и помоложе. Слабого-то что выручать, куда его потом? А здоровый через Дон уйдёт. Выжидает казачка момент, когда только один охранник, другого не видно. Кидается бойцу на шею кричит, воет, причитает, что это её муж, родименький её. Сунет румыну узелок, тот рукой и махнёт. Солдата мигом под яр. Там глину брали годами, такие ямы, норы наковыряли, что и во век не сыщешь. Там и прятали до темна. А потемну проводим до воды, и плыви, боец, через Дон, добирайся до своих да иди освобождай нас. Спасали десятками. И никто ни разу не продал. Хоть бывали и осечки, ходили ведь под дулом. И надеялись-таки, может и наших-то кто-нибудь так же спасёт.
Вот вы говорите, что мы подвиги совершали, что нас награждать надо. Нет, вы не правы. Это из теперешнего времени так кажется. А тогда это было просто необходимость, наша человеческая потребность, долг перед людьми. Общее горе, общая беда объединяет людей, силы им придаёт. А к страху потихоньку привыкаешь. На всякую беду страхов не наберёшься. Страхов много, а смерть одна. Только потом понимаешь всё, что случилось и то, что Господь нас миловал.
Был, правда, с пленными один случай, который всю станицу в страхе держал несколько месяцев.
