Мой отец, а ваш прадед – Андрей Иванович – унаследовал богатое хозяйство. И приумножил его своим трудом и трудом своих сыновей. В семнадцатом году он уже не вёл сам хозяйство. Правда, работал в меру своих сил, но бразды правления передал младшему сыну.
Старшие три моих брата уже в офицерских чинах воевали с немцем, а младший да сестры были при родителе.
Революция на фоне войны прошла мало замеченной. Хлеба убрали, поля вспахали, муки намололи, масла набили, скотину зимовать сготовили. И разговоров вечерами только и было: когда наши казаки с войны возвратятся. О политике, как теперь, не говорили. Ни то, что бы не говорили, просто и не знали, что это такое. Это уже позже загудел Тихий Дон.
Но зимой вдруг наши казаки стали потихоньку возвращаться. После Рождества и все трое братьев собрались в родительском доме. Поклонились отцу и матери, умылись с дороги, да и за стол. Мы уж казакам всё и сготовили. Сели за стол, но молчат братья и есть не начинают. Отец кашлянул для бодрости и решительности. Мы, младшие, за косяки и попрятались. Но не уходим. Интересно: о чём говорить станут…
– Вижу, – отец говорит, – есть у вас вопросы к родителю. Говорите!
Старший помолчал немного, уважая отца, но не затягивая, что бы не сердить долгим молчанием.
– Вот, отец, какая задача. Царя свергли. Красные и белые появились. Куда же нам теперь?
Не сразу ответил отец. Не сразу. Его слово – закон. Тут подумать крепко надо. Но и тянуть с ответом нечего: вопрос разрешить надо мудро и скоро.
– Кому вы, казаки, присягу давали? – спрашивает.
– Царю и Отечеству, – отвечают братья.
– Царя, говорите, нет… А где Отечество – решайте сами.
Уехали казаки из отчего дома и решили всё по отцовскому наказу. Старший у красных, средний у белых, а младший погиб при переходе линии фронта от белых к красным. То ли совсем хотел податься, то ли разведать что шёл? Царство ему Небесное… Так что, внучки, Отечество у нас одно, но и у каждого своё.
Я долгую жизнь прожила, видела, как брат на брата шёл. Видела, когда смертные враги шли на чужестранного завоевателя плечом к плечу, прикрывая друг друга грудью. Видела, когда бабы, едва ожив от вытья после получения похоронки, подкармливали пленных немцев. Видела, когда сосед соседа предавал, видела, когда голодный с голодным сухарь делили, а в это время их товарищ втихую от своих же детей обжирался салом. Знаю, что такое тоска по родной земле, по родному говору, знаю, что у нас на Дону самые красивые сады и самое голубое небо, но… Но, что такое Родина и Отечество – не знаю. Нельзя этого узнать, нельзя этого видеть, невозможно про это рассказать. Это надо чувствовать, с этим надо родиться.
Жили мы крепко. Надел земли был большой: на отца и братьев. На нас, баб, земли не давали, только на казаков.
Рук хватало. Брали в сезон помощников. Но батраками их не называли. Отец щедро за помощь платил, и желающих было много. Но не всякого за свой стол посадишь, а отделять помощников от стола в правилах Банниковых не было. И сыновей отец также учил быть справедливыми.
А какой спор а округе: к Андрею Ивановичу идут, не к старосте, не к судье, не к атаману, а к Андрею Ивановичу. Как рассудит, так и будет. Уважали его казаки за справедливость и почётные годы.
И вот пришло неожиданно распоряжение властей колхозы создавать. Понаехали уполномоченные из области и ещё от кеда-то. Собрали сход. Долго говорили о колхозах, тракторах… Не в один день это было. У кого не было быков, или одни бабы в семье – земли значит мало, – у кого кормильцы легли в войне с германцами да в гражданскую, те за колхоз. Для них он спасение. А нам на кой он нужен?
Отец молчит, что думает – не высказывает. Братья без отца не решают. Даже спрашивать не смеют. Да и решать долго не пришлось – пришли кулачить. Да не наши: приезжие. Наших казаков-то не нашлось, кто бы на дом Андрея Ивановича руку поднял. Но всё обошлось почти мирно и довольно скоро. Отец махнул рукой:
– Новая власть – новые порядки. Наше дело не пропадёт. Наше дело пахать да, если придётся, воевать.
Бабы повыли, попричитали и стали прибирать почти пустой дом и двор. Братья нахмурились, что-то побормотали зло друг на друга. Но доже не заругались. С руганью у нас до сих пор строго. Даже сейчас, в наши дни, если кто-то чёртом выругается, споткнувшись, то потом вся улица неделю будет говорить:
– Слыхали? Николашка пьяный был, чертыхался, – и при этом укоризненно покачивать головой. А более грубую ругань можно услышать только от совсем отпетого бандюги.
Прошло время и всех нас в колхоз приняли. Даже мать, Варвару Петровну. Знали, что Банниковы плохо работать не умеют.
Но одна беда не ходит. Через некоторое время приехал какой-то партиец с солдатами выселять кулаков. Это так они называли зажиточных, крепких казаков. У нас так не говорили. И первый кулак – Андрей Иванович Банников. Богаче его пожалуй во всей округе не было.
