Яков Евгеньевич как-то с усмешкой рассказывал о сыне, что тот-де "пошел по стопам отца, но горький опыт учёл": Евгений Яковлевич был "наблюдающим" за строительством корабля во Франции, но "более достойных" капитанов ему, к счастью, не встретилось. Так что он теперь командовал миноносцем на Черноморском флоте — и отец сыном гордился. Я же, помня о сыне деда, встретил его очень настороженно:
— Не могу сказать, что рад знакомству — повод его радости не вызывает. Однако Ваш отец сделал для меня многое, и я готов хоть как-то смягчить тяжесть утраты…
— Благодарю за сочувствие, мне отец много о Вас писал. Он был очень высокого о Вас мнения, и я прошу… — он запнулся, глубоко вздохнул и продолжил:
— Мне сказали, что монитор, который носит имя отца, направлен в береговую охрану. Я был бы благодарен, если бы Вы мне предоставили возможность служить на нем. Да, я знаю, — он увидел, что я хочу что-то сказать и жестом попросил обождать с ответом. — это не военно-морской флот. Я уже написал рапорт об отставке, мой приятель передаст его командованию как только я получу ваше согласие. Адмирал не возражает, я уже с ним переговорил…
Вот так, а я боялся, что очередной "наследничек" явился.
— Я должен предупредить, что скоро, думаю зимой, начнётся война. Причём будет она очень… жестокой. Так же я просто обязан Вас предупредить, что капитаны всех мониторов береговой охраны из краснокантников. Специфика корабля, знаете ли…
— Я знаю об этом, и готов служить даже под командованием техника.
— Яков Евгеньевич гордился бы Вами. Вы где остановились? Рекомендую нашу гостиницу, в городке. Потому что вам придется обучиться управлению этим монитором — судно совершенно новое и по конструкции, и по возможностям. Займет это, думаю, с месяц — причём этот месяц придётся трудиться с утра и до ночи. А после этого — если все экзамены пройдете, то займете свое место на корабле с именем Якова Евгеньевича. Согласны?
— Да.
— Ну что же, надеюсь, что и я вскоре буду гордиться знакомством с Вами.
Поскольку делать мне ничего не хотелось, я сам занялся обучением Рудакова-младшего. По-моему, он так и не понял, что на мониторах по штату полагается всего один офицер…
Однако закончить курс мне не удалось: двадцать четвёртого ко мне в гости приехал еще один "концессионер", Феликс Феликсович младший — Юсупов. Откровенно говоря, я вообще не понимал, как этот мальчишка стал концессионером, но успел сообразить, что отец его использует для передачи каких-либо "важных сообщений". Для своих шестнадцати парень был более чем умён и сообразителен — но на этот раз Феликс просто болтался у меня под ногами, донимая расспросами о различных аспектах работы концессии — и, главным образом, об организации её охраны. Откровенно говоря, мне все эти разговоры изрядно надоели, но двадцать седьмого он заявился ко мне уже в восемь утра:
— Александр Владимирович, вы как-то говорили, что могли бы — при определенных условиях — самостоятельно справиться с японцами.
— Что-то припоминаю, но я не вижу этих условий. Позвольте поинтересоваться: чем вызван Ваш вопрос и почему его нужно задавать в восемь утра?
— Император послал телеграмму в посольство о том, что принимает условия японского ультиматума.
— Тогда зачем мне справляться с японцами?
— Телеграмма задержалась… пока. Вы можете победить?
— Один — безусловно нет.
— А если правительство Вам поддержит? С гарантией, что премьер-министр не… «просрёт» Ваше дело?
— Вы знаете такого?
— Да. Граф Игнатьев, Николай Петрович.
Николай Павлович оглядел вошедшего к нему в кабинет молодого человека. "Молодого, да раннего" — подумал он, наблюдая, как вошедший, не выказывая никаких знаков почтения или робости, располагается в кресле. Старый приятель, граф Сумароков, предупреждал его, но списал на "британское воспитание". Однако в поведении молодого человека британского было не больше, чем, скажем, турецкого — Николай Павлович немало людей повидал, и ни с чем похожим не сталкивался.
Нет, этот юноша вел себя вежливо, и собеседника уважал — но совершенно по-своему. Чем-то его поведение напоминало манеру американцев — но не было в нем эдакого снисходительно-хамоватого отношения к собеседнику, которое заокеанцы скрыть не в состоянии… непонятный юноша, да.
Но и неприятным его не назвать. Так ли он молод, как выглядит? Говорит, что ничего в военных делах не понимает, но рассуждает о них так, как, увы, не каждый генерал способен. Опять странно и непривычно — но во многом верно. Указал, кто из его людей какую задачу способен выполнить и что этим людям от правительства потребно будет…
