Была у меня, правда, еще одна линия, на которой делались жестяные патроны к обычной Мосинке (которыми я расплачивался за "хозработы"), но она могла сделать всего восемьдесят тысяч патронов день, причем половину — исключительно холостых. А вся остальная Россия делала в сутки полтора миллиона патронов — то есть всяко меньше одного патрона на солдата с ружьем. У меня планировалось строительство новой линии для выпуска патронов к трёхлинейкам, в десять раз производительнее нынешней — но только в следующем году, сейчас даже проект не был закончен.
Чаев гениальный инженер, но до великого мага он явно не дотягивал: Харьковский завод быстрее чем за четыре месяца патронную линию изготовить был просто не в состоянии. Причем старую, на сто пятьдесят тысяч в сутки. Евгений Иванович и так организовал "величайшее колдунство", запустив производство сразу девяти линий там, где все было распланировано максимум на четыре — но результат мог появиться не раньше октября.
Генерал Гурко был, в целом неплохим полководцем — со слов знающих людей — но обладал двумя серьёзными недостатками. Первый — он был "генералом от кавалерии" и последний раз командовал настоящими войсками ещё до начала Японской, а потому мыслил категориями кавалерийских атак прошлого века. Второй — последние лет семь работа его состояла в составлении сводных бумажек для разных комиссий по улучшению боеготовности армии. Самое отвратительное — он был искренне убеждён, что эта самая боеготовность соответствует написанному. И когда поступил приказ наступать, он, безо всяких сомнений в победе, наступил…
То, что наступил он главным образом в дерьмо, удалось выяснить лишь через полтора месяца, когда запасы патронов и снарядов, сделанные до войны и за время перемирия, полностью иссякли. Но это случилось потом…
Мехмед Пятый поступил вежливо: он заранее объявил, что "через неделю проливы будут закрыты полностью, а пока открыты только на выход" и дал время вывести мой торговый флот в Средиземное море. Австрийцы с итальянцами тоже не захотели отставать от какого-то турка в благородстве, и весь флот Восточной Республики безо всяких потерь и каких-либо инцидентов перебрался в Атлантику. Кое-кто, вероятно, помнил, как "береговая охрана Волкова" наказывает тех, кто мешает свободной торговле. И я их прекрасно понимал: всегда был шанс, что к услугам этого флота и самим придётся обратиться — а Восточная Республика формального повода к репрессиям не давала. До последнего дня её сухогрузы и танкеры по расписанию заходили в Неаполь, Ливорно, Триест и Риеку. И вполне может случиться, что и позже — когда ситуация станет более предсказуемой — в танки портов снова потечёт нефть, а на склады — руда и уголь.
Немцы мои суда тоже трогать не стали, правда стоящие в портах заставили полностью выгрузить. Да, во время перемирия уругвайские танкеры и балкеры снабжали стратегическими грузами врага — но за это время впятеро больше судов доставляли такие же грузы в Россию…
Первым встал Керченский металлургический завод: его было нечем топить. Пока рабочие и инженеры с трудом не давали печам погаснуть — чтобы те не развалились, но как долго получится продержаться хотя бы в этом режиме, было непонятно. Завод полностью работал "с колёс" и запасы угля обычно делались на пару недель — не было места его хранить. В ожидании войны всё же были сделаны попытки "запасти побольше", но чтобы запасти, этот запас нужно сначала привезти, а балкер из Австралии тащится два долгих месяца — так что пятьдесят тысяч тонн "излишков" можно было счесть большой удачей. Еще пять балкеров успели до блокады войти в Чёрное море, но это были крохи. Все запасы угля позволяли лишь попытаться растянуть агонию моих металлических заводов на пару недель.
А зимой в Керчи всё же довольно прохладно, и оставить жителей без отопления — невозможно. Кузьмин, бросив так и не запущенный завод в Новониколаевской, примчался в Керчь:
— Александр Владимирович, дайте мне до весны хотя бы по пятьсот тонн угля в день, чтобы коксовые печи и домны не загубить. Любого, мусорного, какого найдете… Если печи загубим, то заново их пускать дороже в разы встанет.
— Петр Сергеевич, мне печи самому жалко. Поэтому вопрос: а ста тонн угля для спасения печей хватит?
— Я же серьёзно!
— И я серьёзно. Из Австралии я возил двенадцать миллионов тонн угля в год. Печи? Сейчас нечем топить электростанции, химические заводы, города в конце концов. Нечем от слова совсем! Нами добывается полтора миллиона тонн антрацита, меньше двухсот тысяч тонн коксующегося и двести пятьдесят тысяч — бурого. Дальний Восток считать не будем — оттуда уголь не на чем возить. Есть предложения?
Двадцать второго сентября народ собрался на "заседание партхозактива". Мое место было в уголке, мы с Камиллой просто сидели и слушали выступления директоров и финансистов. Жена у меня — просто прелесть: во-первых, заранее потребовала, чтобы я на заседании не волновался, а во-вторых, села рядом со мной, взяла за руку и каждый раз, когда я пытался встрясть в дискуссию, нежно мне руку гладила и тихонько напоминала:
