Поскольку завод в Гавре был мой, у охраны жены с бензином проблем не было. И охрану с воздуха к нашему прилёту они героически несли с раннего рассвета до такого позднего заката, что на посадочных полосах приходилось фонари зажигать — благо, к ночным полётам всех ещё на Каспии приучили. Вот только уже после обеда охранять нас стало не от кого: германцы, потеряв с десяток самолётов, летать над Францией перестали…
На следующее утро, после того, как Камилла умчалась на завод разбираться со своей фигнёй, я — от нечего делать — отправился к летчикам: им выделили для проживания не что-нибудь, а целый замок в деревушке километрах в двадцати от Гавра, и мне было очень интересно посмотреть на настоящий средневековый замок. Замок оказался так себе: старый, с обвалившимися местами башнями, а жилой дом был почти новый и неинтересный — если не считать огромного зала с камином, в котором можно было быка зажарить. Ну не быка, но поросеночка точно, поскольку лётчики его там как раз и жарили, готовясь отмечать вчерашние победы.
После обеда по рации (которые тоже были привезены с собой) жена сообщила, что остается в лаборатории до позднего вчера и позвонит, когда закончит — так что я приглашение лётчиков на праздник принял. Всё же интересно было послушать о самых первых именно воздушных боях этой войны…
Доктор Хаус любил говорить, что все врут. Мне кажется, что ему в детстве приходилось очень много времени проводить среди историков…
Сразу после японской войны Машке взбрело в голову научиться музыке. Ну уж заодно я и решил приобщиться: в прошлой-то жизни как-то музыкальное образование проскочило мимо меня, а так иногда хотелось что-нибудь забацать! Музыкант получился из меня неважный, но дело не в этом. Учился-то я, понятное дело, на самом популярном музыкальном инструменте России!
Не на балалайке, конечно, тем более что балалаек страна ежегодно делала почти восемьдесят тысяч штук. На сто шестьдесят миллионов человек — то есть по балалайке в год на волость… Зато гитар в стране делалось уже целых тысяч… тридцать (и на привычную мне они были непохожи совсем). Мне, например, за две жизни довелось встретить не одну тысячу офицеров — и из них на гитаре умели играть лишь двое, причем на "неаполитанских". Взять в руки цыганскую гитару для офицера было лишь чуть менее неприличным, чем чистить сапоги своему денщику…
А вот мандолин в России ежегодно изготавливалось за четверть миллиона. И ещё порядка ста тысяч импортировались — так что я освоил именно этот забавный инструмент. Времени, конечно, на музицирование у меня особо не было — но, скажем, "чижик-пыжика" я играл если и не виртуозно, то уж мелодию угадать мог почти любой человек, наделенный слухом и не очень привередливый. А мандолина — она маленькая, и несколько штук лётчики с собой захватили — так что после тостов "за победителей" народ принялся музицировать и распевать разные (почему-то изрядно тоскливые) романсы.
Но в связи с замечательными победами русского оружия тосковать лично мне совсем не хотелось, и я — очевидно сдуру — ознакомил собравшихся с концепцией "белого медведя". А затем — и "медведя бурого", правда второй — за неимением более подходящих компонентов — состоял из всё того же шампанского и коньяка…
Когда наутро я открыл глаза, добрая супруга уже стояла у кровати и протягивала мне пару таблеток аспирина и стакан сельтерской:
— Глотай, чудо ты мое гороховое. Негоже знаменитому поэту и композитору появляться перед почитателями в столь недостойном виде…
— Спасибо, солнышко… какому композитору?
— Глотнул? Сейчас кофе налью, тут ведь рассола ни за какие деньги не найти. Как голова?
— Раскалывается… ты знаешь, я сдуру научил лётчиков "бурому медведю"…
— Да мне уже все про тебя рассказали. И про медведей, и про песни твои…
После залпом выпитой кружки крепкого кофе голове стало полегче:
— Какие песни?
— Какие-какие… про немецкого летчика — захихикала жена. — Или ты так напился, что вообще ничего не помнишь?
После этих слов я кое-что вспомнил. "Бурый медведь" во французском исполнении оказывается резко раскрывает скрытые таланты — у меня сразу и слух прорезался, и голос стал почти как у Карузо. Да и поэтический дар появился — куда там какому-нибудь Петрарке! Вот правда как прорезался — так и зарезался обратно, но почитатели моего таланта успели записать услышанное, и даже поделились зафиксированной на бумаге "высокой поэзией" с Камиллой (скорее всего, чтобы она меня не очень уж угнетала за перепитие).
А я видимо расстроился, слушая заунывные напевы (именуемые романсами), вспомнил детство золотое — и бабушку, которая, радостно смеясь, слушала какую-то бредовую песню. Песня была про лётчиков — на мой недоуменный вопрос она сказала, что во времена ее студенчества песня эта была очень популярна. Позже, на каком-то паблике, стилизовавшем под старину всё подряд ("Дореволюционный советник", что-ли…) увидел альтернативный вариант, который и всплыл в моей пьяной голове.
