Возле развалин усадьбы стоял “мерседес” фон Тиле. Сквозь веранду и полуразвалившуюся лестницу проросли кусты; крыша и чердак исчезли. Верхние этажи сгорели, сохранилась лишь нижняя часть фасада у входа, почерневшая от огня, с пустыми окнами. Огонь не тронул только комнаты первого этажа. Дверь была сорвана с петель каким‐то охотником за дровами.
Я услышал в доме смех Лилы.
Я застыл, подняв глаза. Сначала я увидел, как вышли Ханс и генерал фон Тиле; еще мгновение – и я увидел Лилу. Я сделал шаг или два, и она заметила меня. Казалось, она не удивилась. Я стоял неподвижно. В ее появлении было что‐то такое простое и естественное, что я и сейчас не знаю, не объяснялось ли мое спокойствие сильнейшим шоком, лишившим меня способности что‐либо чувствовать. Я снял каскетку, как слуга.
На Лиле была белая куртка “канадка” и берет; под мышкой она держала несколько книг. Она спустилась по ступенькам, подошла ко мне и, улыбаясь, протянула затянутую в перчатку руку:
– А, Людо, здравствуй. Рада тебя видеть. Я как раз собиралась тебя навестить. Как твои дела, хорошо?
Я онемел. Теперь во мне поднималось изумление, переходившее в смятение и панику.
– Хорошо. А ты как?
– Знаешь, среди всех этих ужасов, всего, что происходит, могу сказать, что нам повезло. Только вот отец… В общем, это болезнь, и врачи считают, что она пройдет. Извини, что я еще не была в Ла-Мотт, но поверь, я собиралась.
– Да?
Все было так вежливо, так светски, что казалось, я вижу кошмарный сон.
– Я приехала посмотреть, что осталось, – сказала она. Думаю, она имела в виду усадьбу. – Почти все сгорело, но, видишь, мне удалось найти несколько книг. Пруст, Малларме, Валери. Мало что уцелело.
– Да.
Я пробормотал:
– Но все еще вернется.
Она рассмеялась:
– А ты не изменился. Все такой же немножко странный.
– Ты знаешь, я страдаю от избытка памяти.
У нее промелькнул раздосадованный, слегка смущенный взгляд, но она быстро взяла себя в руки, и выражение ее глаз смягчилось.
– Я знаю. Не надо. Конечно, после стольких… несчастий прошлое кажется тем счастливее, чем оно дальше.
– Да, правда. А… Тад?
– Остался в Польше. Не захотел уехать. Он в Сопротивлении.
Фон Тиле и Ханс были в двух шагах и слышали нас.
– Я всегда знала, что Тад будет делать что‐то великое, – сказала Лила. – Да мы все так думали. Он один из тех, кто когда‐нибудь будет вершить судьбу Польши… Вернее, того, что от нее останется.
Фон Тиле скромно отвернулся.
– Ты иногда вспоминал обо мне, Людо?
– Да.
Ее взгляд затерялся где‐то в вершинах деревьев.
– Другой мир, – сказала она. – Как будто века прошли. Ну, я не буду больше задерживать моих друзей. Как твой дядя?
– Продолжает свое дело.
– По-прежнему воздушные змеи?
– По-прежнему. Но теперь он не имеет права запускать их высоко.
– Поцелуй его от меня. Ну, до скорой встречи, Людо. Я обязательно зайду к тебе. Нам столько надо сказать друг другу. Тебя не мобилизовали?
– Нет. Меня освободили по болезни. Кажется, я немножко сумасшедший. Это наследственное.
Она дотронулась до моей руки кончиками пальцев и пошла к машине, чтобы помочь отцу сесть. Она села между ним и генералом фон Тиле. Ханс сел за руль.
Я услышал хохот ворон.
Лила махнула мне рукой. Я ответил. “Мерседес” исчез в конце аллеи.
Я долго стоял, пытаясь прийти в себя. Ощущение, что меня нет ни здесь, ни там, вообще нигде; потом медленное нарастание отчаяния. Я боролся с ним. Я не хотел изменять себе. Отчаяние – всегда поражение.
Остолбенев, не в силах пошевелиться, я стоял с каскеткой в руке, и, по мере того как проходили минуты, ощущение нереальности сгущалось у этих развалин, в призрачном парке с белыми от инея деревьями, где все было неподвижным и мертвенным.
Этого не может быть. Невозможно. Воображение сыграло со мной злую шутку, оно подвергло меня пытке, чтобы отомстить за все, к чему я годами его принуждал. Еще одно видение, один из тех снов наяву, которым я так легко отдавался, – и оно посмеялось надо мной. Оно не могло быть Лилой, это видение, такое лощеное, такое безразличное и такое далекое от той, которая почти четыре года так ярко жила в моей памяти. Непринужденность тона, сама вежливость, с какой она говорила, отсутствие всякого намека на наше прошлое в холодноватой голубизне глаз… – нет, ничего этого не было, моя болезнь усилилась из‐за одиночества, и теперь я расплачиваюсь за то, что слишком потакал своему “безумию”. Это просто страшная галлюцинация из‐за нервного истощения и временного упадка духа.
Мне удалось наконец выйти из транса и двинуться к воротам.
Я сделал несколько шагов и заметил скамью, где только что видел, как мне казалось, Стаса Броницкого, рисующего на земле концом трости цифры воображаемой рулетки.
Я едва решился опустить глаза, чтобы посмотреть и убедиться.
Цифры были на месте, и на цифре семь лежал сухой лист.
Едва понимая, что делаю, я доставил свой груз в Веррьер и вернулся домой. Дядя был в кухне. Он немного выпил. Он сидел у огня, гладя кота Гримо, который спал у него на коленях. Мне трудно было говорить:
– С тех пор как ее нет, она ни на минуту не покидала меня, а теперь, когда она вернулась, она совсем другая…
