Мне пришлось вспомнить эту небольшую речь генерала фон Тиле через несколько месяцев. Когда 20 июля 1944 года другой представитель “офицерской элиты”, полковник граф фон Штауфенберг, принес в своем портфеле бомбу в Генеральный штаб Гитлера в Растенбурге и фюрера лишь чуть‐чуть тряхнуло при взрыве, я сказал себе, что среди всех этих господ опять не хватило простого ефрейтора-подрывника, который подложил бы бомбу нужной мощности. Этой бомбе не хватало народного дыхания.
Фон Тиле доедал тюрбо с горчичным соусом. Он повернулся ко мне:
– Итак, мой дорогой Флёри… Все прошло хорошо?
– Пока очень хорошо… Он хорошо спрятан… – Немного поколебавшись, я первый раз в жизни сказал немцу: – Мой генерал.
Он дружески смотрел на меня. В его взгляде я прочел понимание.
– Мадемуазель Броницкая в Париже, – сказал он. – В надежном месте. Если только она не будет рисковать и пытаться увидеться с родителями… Вы ее знаете!
– Господин генерал, не могли бы вы…
Он кивнул в знак согласия, вынул из кармана блокнот и написал адрес и номер телефона. Вырвал листок и отдал его мне:
– Постарайтесь переправить их обоих в Испанию…
– Да, господин генерал.
Я положил листок в карман.
Георг фон Тиле отведал еще морских гребешков и закончил трапезу знаменитым яблочным суфле, кофе и рюмкой коньяку.
– Ах, Франция! – прошептал он, и, как мне показалось, не без иронии.
Дюпра плакал. Дрожащей рукой протянул он генералу коробку настоящих гаванских сигар. Тот отстранил их. Потом взглянул на часы и поднялся.
– А теперь, господа, – сказал он сухо, – прошу оставить меня одного.
Дюпра вышел первый и побежал в туалет, чтобы умыть лицо. Если бы гестапо застало его в слезах, пока фон Тиле еще был жив, ему пришлось бы давать объяснения.
Выстрел раздался в тот момент, когда я садился на велосипед с Чонгом под мышкой. Я еще успел увидеть, как люди Грюбера выскочили из машин и бросились в ресторан.
Марселен Дюпра весь день пролежал лицом к стене. Вечером, перед началом работы, он произнес странную фразу, и я так и не узнал, оговорка это или высшая похвала:
– Это был великий француз.
Я ехал так быстро, держа одной рукой руль, а другой – пекинеса, что когда наконец оказался перед резиденцией графини в парке и сошел с велосипеда, колени у меня подогнулись, в глазах помутилось, и я очутился на земле. Наверное, волнение и страх тоже сказались, потому что, несмотря на то что фон Тиле говорил о “надежном месте” и дал мне адрес, я плохо представлял себе, как Лила может ускользнуть от гестапо и французской полиции на службе у оккупантов. Добрых несколько минут я всхлипывал, а Чонг лизал мне лицо. Наконец я взял себя в руки, сунул собачку под мышку и поднялся по трем ступенькам на крыльцо. Я позвонил, ожидая, что увижу Одетту Ланье, “горничную”, которая девять месяцев назад приехала из Лондона с новым радиопередатчиком, но мне открыла кухарка.
– Ах, вот ты где. Ну, иди сюда, милый, иди… – Она протянула руки, чтобы взять Чонга.
– Я хочу поговорить с самой госпожой Эстергази, – пробормотал я, еще не успев перевести дух. – Собака больна. Ее все время тошнит. Я заезжал к ветеринару и…
– Заходите, заходите.
Я застал мадам Жюли в гостиной с дочерью. Два-три раза я видел в Клери эту “секретаршу”, которая, как всем известно, была любовницей полковника Штеккера из штаба фон Тиле. Хорошенькая брюнетка, чьи глаза унаследовали всю бездонную глубину материнских глаз.
– Герман никогда не доверял генералу, – говорила она. – Он находил, что фон Тиле – декадент, чье франкофильство становится невыносимым и который говорит о фюрере в недопустимом тоне. Герман посылал по этому поводу в Берлин рапорт за рапортом. Если то, что говорят, правда, Германа повысят по службе.
– Предать свою страну – какая чудовищная вещь! – сказала мадам Жюли.
Женщины были в гостиной одни. Эти слова явно предназначались мне. Из этого я заключил, что мадам Жюли, для которой недоверие было средством выживания, намекает, чтобы я говорил очень осторожно. Нельзя быть уверенным, что никто не подслушивает. Мать с дочерью казались сильно взволнованными. Мне почудилось даже, что руки мадам Жюли немного дрожат.
– О боже, – сказала она, повысив голос. – Вижу, что я опять забыла бедняжку в “Прелестном уголке”. Возьмите, мой друг…
Она взяла с рояля свою сумку. На рояле выстроились знакомые надписанные фотографии; карточка адмирала Хорти была обтянута крепом в знак траура после того, как его сын, Иштван Хорти, в 1942 году погиб на русском фронте.
Она протянула мне десять франков:
– Возьмите, молодой человек. Спасибо.
– Мадам, собачка очень больна, я был у ветеринара, он назначил лечение, я должен с вами поговорить, это очень важно…
– Ну, мне пора обратно в контору, – нервно сказала девушка.
Мадам Жюли проводила ее до двери. Она выглянула наружу, чтобы убедиться, что за мной нет “хвоста”, закрыла дверь, повернула ключ в замке и вернулась.
Она поманила меня за собой.
