Мы прошли в спальню. Она оставила дверь широко раскрытой, прислушиваясь к малейшему шуму. Я снова сказал себе, что если бы до войны Франция так же заботилась о том, чтобы выжить, как эта старая сводня, мы бы не дошли до такого.
– Ну, быстро, в чем дело?
– Фон Тиле покончил с собой и…
– И все? Конечно, покончил с собой. Когда не умеешь взяться за дело…
– Он дал мне адрес и номер телефона Лилы. Это как будто надежное место…
– Дай сюда. – Она вырвала у меня из рук бумагу и взглянула на адрес. – Да уж, надежное место! Это его гнездышко для любовных утех.
Видимо, я побледнел, потому что она смягчилась:
– Малышки это не касается. Фон Тиле любил женщин. Он себе устроил в Париже холостяцкую квартиру. Последней была шлюха из борделя мадам Фабьенн на улице Миромениль, но она воспитывалась в монастыре, и у нее были хорошие манеры, так что он не заметил. Можешь быть уверен, что гестапо знает это место. У них досье насчет личной жизни всех генералов, и они никогда не переставали шпионить за фон Тиле. Я знаю, что говорю. Если малышка действительно там…
– Она погибла, – прошептал я.
Мадам Жюли ничего не сказала.
– Но ведь можно предупредить ее? Есть номер телефона…
– Нет, кроме шуток, ты что, воображаешь, что я позволю тебе звонить отсюда? На центральной станции записывают все номера, время, когда звонили, и номер, откуда звонят!
– Помогите мне, мадам Жюли!
Она наклонилась и взяла на руки Чонга, враждебно глядя на меня.
– Невероятно, кажется, у меня к тебе слабость. В моем‐то возрасте!
Она немного подумала.
– Единственное место, откуда ты мог бы позвонить спокойно, это гестапо, – сказала она. – Погоди. Есть еще одно место. Квартира Арнольда, заместителя Грюбера.
– Но…
– Он там живет с дружком… Я тебе о нем говорила. Это дом четырнадцать на улице Шан в Клери, третий этаж, направо. У них своя линия связи, так что ничего не узнают. Поезжай туда. Очень удачно. Я забыла передать ему лекарство… То есть когда я говорю: забыла… В последнее время он стал обо мне забывать, этот маленький Франсис…
– Франсис?
– Франсис Дюпре. Совсем не похоже на “Исидор Левкович”… Подожди… – Она порылась в ящике комода и достала две ампулы. – Уже неделя прошла. Бедняга, наверно, на стены лезет. Но это ему урок.
Я взял ампулы.
– Он диабетик. Это инсулин.
– Вы хотите сказать, морфий.
– Что ты хочешь, скоро вот уж четыре года, как он подыхает от страха. Впрочем, он всегда был не очень‐то уверен в себе. Скажи ему, я его не забуду, если он не забудет обо мне снова. Пусть даст тебе позвонить.
Она сидела в кресле, расставив ноги, с Чонгом на коленях.
– И дай мне что у тебя в кармане, Людо.
– Что?
– Капсулу с ядом. Если тебя обыщут и найдут ее, это все равно как если бы ты признался. Не будешь ведь ты глотать цианистый калий только потому, что тебя обыскивают. А так всегда есть шанс, что как‐нибудь вывернешься.
Я положил свою капсулу с цианистым калием на ее ночной столик. У мадам Жюли вдруг стал мечтательный вид.
– Теперь уже недолго, – сказала она. – Я уж ночи не сплю от нетерпения. Было бы слишком глупо попасться в последний момент. – Она рассеянно теребила свою золотую ящерицу. – Если тут слишком запахнет жареным, я выберусь отсюда, присобачу себе куда надо желтую звезду и сдамся немцам в Ницце или Канне. Конечно, меня сразу депортируют, но несколько месяцев я продержусь, а тем временем американцы высадятся. Знаешь, как в фильмах про краснокожих, когда в конце всегда появляется кавалерия.
Она засмеялась.
– Янки-дудл-дудл-денди… – промурлыкала она. – Что‐то в этом роде. Сами немцы в это верят. Кажется, это будет в Па‐де-Кале. Хотела бы я это видеть. Так что, если ты попадешься…
– Будьте спокойны, мадам Жюли. Пусть лучше меня замучат до смерти, чем…
– Да, все так думают. Ладно, увидим. Поезжай.
Через сорок пять минут я был у дома 14 на улице Шан. Я оставил велосипед метрах в ста от дома и взбежал на третий этаж. Я был так взволнован, что первый раз в жизни у меня сделалось выпадение памяти: забыл, направо или налево. Пришлось заново вспомнить весь разговор с мадам Жюли, чтобы восстановить слова: “Третий этаж, направо”. Я позвонил.
Дверь открыл тщедушный молодой человек, довольно красивый, в стиле танцора танго, но очень бледный; его большие, оттененные кругами глаза имели тревожное выражение. Он был в пижаме, на шее у него висел маленький крестик.
– Месье Франсис Дюпре?
– Это я. Что вы хотите?
– Я от графини Эстергази. Я вам привез лекарство.
Он оживился:
– Наконец‐то… Не меньше недели прошло… Она меня забыла, мерзавка. Дайте мне…
– Мадам… то есть графиня Эстергази… попросила меня позвонить от вас в Париж.
– Пожалуйста, пожалуйста… Телефон там, в спальне… Дайте мне это…
– Месье, я не знаю немецкого. Надо, чтобы вы сами попросили номер…
Он устремился к телефону, вызвал номер и передал мне трубку. Я отдал ему две ампулы морфия, и он побежал в ванную.
Через минуту я услышал голос Лилы:
– Алло?
– Это я…
– Людо! Но как…
– Не оставайся там, где ты сейчас. Уходи немедленно.
– Почему? Что случилось? Георг мне сказал…
Я едва мог говорить.
– Сейчас же уходи… Это место засекли… Они будут с минуты на минуту…
