И в благодарность за все это – такие сны. Все умирают, да. Никто не становится с годами моложе. Каждый что-то постоянно теряет. Но не каждому же так грубо и настойчиво об этом напоминают!
– Ничего не понимаю. – Он вздохнул. – Слушай, Той, а тебя сны снятся? Хотя да, глупо…
– Каждый раз, когда засыпает мотор, – неожиданно отозвался Той, – запускается программа диагностики. Она анализирует скопившуюся за день информацию и проверяет состояние систем. Сомнительные ситуации она моделирует заново, выясняя, было ли принятое решение единственно и абсолютно верным.
Той помолчал.
– В такие минуты мне кажется, что я бодрствую. О том, что это было не так, я узнаю, когда мотор оживает снова. У вас это происходит как-то иначе?
– Да, в общем, нет. Примерно так же, – согласился Зет. – Что ж, поехали потихоньку. Смена вот-вот закончится. Но что же эта скотина аптекарь мне все-таки подсунул? Голова прямо раскалывается.
* * *
Они медленно двинулись вперед. Через минуту в конце улицы появилась точная копия Тоя – серая и безликая. Сменщик был, как всегда, точен. Машины как раз поравнялись друг с другом, а минутная стрелка – с двенадцатью, когда Зет обнаружил очередного проповедника. В черном строгом костюме и белой рубашке со стоячим воротничком, он что-то вдохновенно вещал собравшейся перед ним толпе человек в двадцать, и светлые его глаза горели синеватым религиозным огнем. И хорошо, надо признать, вещал: собрать такую толпу было под силу далеко не каждому.
– Притормози, Той, – попросил Зет.
Формально смена уже закончилась, но профессиональная этика требовала оставить участок чистым.
Поравнявшись, машины остановились сами.
– Отличный денек! – приветствовал сменщик Зета, высовываясь в окно.
– Бывало и лучше, – усмехнулся Зет.
– Что так?
– Да ничего особенного. Видимо, черная полоса, потом как-нибудь расскажу. У тебя как?
– Отлично.
Сменщик махнул рукой в сторону проповедника.
– Ишь наяривает, – усмехнулся он. – А давай как в старые добрые времена? Зайдем с разных сторон и ка-ак…
Зет покачал головой.
– У тебя еще вся смена впереди. Навоюешься. Езжай себе с миром. Я разберусь.
– Ну, как знаешь. Тогда до завтра.
– Удачи. Хорошего дежурства.
Дождавшись, когда машина сменщика повернет за угол, Зет снова опустил стекло. С улицы доносилось привычное «бу-бу-бу». Зет прислушался.
– Посему говорю вам: не заботьтесь для души вашей, что вам есть и что пить, ни для тела вашего, во что одеться. Душа не больше ли пищи, и тело одежды? Взгляните на птиц небесных: они не сеют, не жнут, не собирают в житницы; и Отец ваш Небесный питает их. Вы не гораздо ли лучше их?
Зет покачал головой.
– Ох, дурят голову нашему брату!
Инструкция категорически запрещала использовать очиститель в городе, если расстояние до цели превышало пятьдесят метров, и уж тем более из машины, но голова болела так, что Зету было уже все равно.
Он тщательно прицелился, выбрав в качестве мишени правый глаз проповедника – голубой, сумасшедший и гипнотический, – задержал дыхание и спустил курок.
– Вот теперь поехали, – бросил он, и слова коснулись земли прежде, чем первые капли крови.
Проповедник, точно большая темная бутылка, медленно повалился на асфальт, хлеща из отбитого горлышка чем-то красным. Голова исчезла.
Зет знал, что теперь последует шок, ждал его, но все равно пропустил момент, когда мир завалило пеплом, а сердце – льдом.
Перед глазами всплыло лицо друга, Уайта. Очень пьяное лицо. Совсем пьяное. Слипшиеся мокрые волосы почти прикрывали поблескивающие безумием глаза.
– Вот рыбы живут в воде, Зет, – говорил он (только еще вчера говорил).
– А люди – это такие рыбы, которые живут в воздухе. Понимаешь, они могут плавать в воздухе, у них все для этого есть, ты только представь, сколько у них простора, а они ползают по дну. Просто ползают…
Уайт тряхнул головой.
– А душа, Зет, это такая рыба, которая живет в обществе. Там тоже места хватает. Но и душа у большинства людей предпочитает ползать по дну. Там, где оседает вся дрянь и дешевка, вся реклама и мерзость, все самое тупое и грязное. А они наглотаются этого, нажрутся, и их тянет на дно, как кусок свинца. А выше, выше, выше, Зет! Ведь если быть легким, можно всплывать бесконечно! Туда, где у поверхности пенится поэзия и музыка, где разноцветными пузырями рвется к небу живопись и архитектура, где…
– А сам-то ты где, Уайти? – перебивает его тоже изрядно уже пьяный Зет.
– Я? Я везде. Я курсирую. Туда и обратно, вверх и вниз. Как какой-нибудь чертов поплавок. К утру освобождаюсь от той дряни, которую набрал за прошлый день, и начинаю потихоньку всплывать, и бог ты мой, как же это хорошо, но как же недолго. Не пройдет и часа, как меня снова накормят какой-нибудь гадостью, забьют в глотку свинца, пропитают одежду дерьмом и утащат за ноги к себе, на дно. Но ни хрена, дружище, ни хрена. Когда-нибудь мне удастся смыться от вас насовсем…
– Ага. Ты, значит, плаваешь, как поплавок, – усмехнулся Зет. – А я тогда чего делаю?
