Вернулся в покои. Осмотрел гардероб. Заглянул под кровать. Сапоги отсутствовали, будто в самоволку ушли. «Начну-ка припоминать последовательно. Вернулись с охоты. Помылся. Поужинали. Гуляли. Смеялись. С медсестричкой на катере покатались. Трепетная.
Пели. Разошлись.
Я вошел… Стоп! Я сначала к Полянскому зашел. Вышли с Шелепиным.
Заходил ли я к Шелепину? Вроде не заходил? Или заходил?
Не имеет значения.
Сам разулся? Или меня разули?»
Зачем-то запел:
«Не помню».
Звонит по телефону.
— Безрука ко мне.
Входит прикрепленный к Булганину полковник Безрук.
Булганин:
— Я сам дошел до номера или ты меня привел?
— Сами дошли, товарищ маршал.
— И разулся сам?
— И разулись.
— Тогда где мои сапоги?
— С вечера стояли у двери.
— И что, ушли, что ли?
Безрук:
— Ума не приложу.
Булганин:
— Тут ума прикладывать не надо, надо всегда внимательно смотреть, что происходит с охраняемым. Кто к нему заходит, кто выходит.
Безрук:
— Заходила только Наташа.
Булганин:
— А вот об этом я прошу мне не напоминать.
Безрук:
— Но в доме все свои, товарищ маршал.
Маршал:
— Где тогда сапоги?
— Разрешите поискать?
— А что же еще делать? Ищи не больше десяти минут. В девять тридцать я должен быть у Хрущева.
Полковник Безрук кинулся опрашивать прикрепленных, обслугу. А сапоги с новыми подковками сияли восторгом в трех метрах от спальни Булганина на узорчатом крыльце…
Хрущев в то время выражал показное нетерпение. Вот даже вечно опаздывающий Н. В. Подгорный явился, а министра обороны нема.
Первый секретарь поторапливает маршала. Звонит:
— Николай Александрович, все в сборе.
— Иду! Иду! — отвечает Булганин. И не идет. Не может же он к Верховному Главнокомандующему без сапог явиться.
Хрущев уже по-серьезному возмущается:
— Безобразие. Семеро одного ждем.
Но в то время удрученный поисками Безрук обнаруживает на крыльце ехидно смеющиеся сапоги маршала.
— Мать твою! — накидывается полковник на прислужника. — Кто просил тебя их брать?
— Но они стояли перед дверью. Я решил для чистки… — поясняет чистильщик.
— Мало ли что здесь стоит перед дверьми, но никто ничего не тащит.
— А я, по-вашему, тащу? Чистить же…
— Я тебе начищу вот физиономию, а маршал добавит…
И бегом с сапогами — к Булганину.
— Чистильщик, оказывается, взял, товарищ маршал.
Но Булганину уже было не до объяснений.
Быстро натянув обувь и еще раз окинув себя в зеркало, маршал решил свести дело к ничего не значащей шутке.
Строевым шагом подошел к столу, за которым восседал хмурый Хрущев, кинул руки по швам и отрапортовал:
— Товарищ Верховный Главнокомандующий, министр обороны Маршал Советского Союза Булганин по вызову явился.
Но лицо Хрущева оставалось непроницаемым. Ткнув пальцем в часы, он изрек:
— Если министр обороны изволит опаздывать на ответственные мероприятия аж на двадцать минут, как можно требовать точности от солдат.
Булганин пытался что-то объяснять, но Хрущева уже распирало от смеха, и он так раскатился, словно град по железной крыше забарабанил. Все существо его радовалось и содрогалось. Но больше всего радовались и содрогались на животе металлические карманные часы, вывалившиеся из жилетного кармана. Они так весело отплясывали «гопака», что, глядя на них, Булганин залился смехом веселее и звонче валдайского колокольчика. Козлиная его бородка хохотала в унисон подпрыгивающим часам и так ухарски это делала, будто дорожку перед часами разметала. И в то время, когда Хрущев хохотал над Булганиным, Булганин до слез, до колик в животе потешался над ним.
Но вот Хрущеву представление надоело. Посуровел. Тучу на глаза напустил и этак сурово произнес:
— Повеселились — и хватит. Чистильщика благодари. Он тебе новые набойки присобачил. А то жалко смотреть — министр обороны, Маршал Советского Союза, а ходит, как нерадивый солдат, со стоптанными каблуками.
В начале ноября не то 1951-го, не то 1952 года правительством СССР Булганину Н. А. было поручено принимать военный парад войск на Красной площади. Принимающему парад необходимо было знать не только дислокацию войск по периметру площади, но и по-настоящему освоить специфику кавалерийской езды, управления боевым конем, умения держаться в седле.
