— Откуда ему взяться?
А мишка тем временем предстал перед судачащими разгневанным до умопомрачения. Истопник так испугался, что шлепнулся на наклонный желоб и глыбой съехал в подземелье. Охранник же серной метнулся к забору, допрыгнул до груди и, упав грудью на перекладину, нижнюю часть тела перекинуть не успел, медведь сцапал его за брюки и вместе с кожей спустил их до сапог.
С неимоверными усилиями сотрудник забор преодолел. И пока медведь искал, где ему лучше перебраться, успел перезарядить наган и во всеоружии встретил обидчика-зверя.
Умер косолапый геройски, грудью вперед. Буренок ли это был, другой ли какой медведь?.. А мне жалко Буренка: приручили, прикормили, выгнали и, возможно, расстреляли.
В Крыму у Иосифа Виссарионовича были дачи в Му-холатке и около Нового Афона; на Кавказе — на озере Рица и на Холодной речке, со свободной гармоничной композицией, большие комнаты которой были отделаны ореховыми панелями. В Боржоми — Лиаканский дворец. Однако вождь почти ни в одной из них не бывал подолгу. Выезжал иногда только на отдых или лечение, проживая в основном, как я уже говорил, на Ближней даче в Кунцеве-Волынском.
Обстановка на всех дачах была почти одинаковой.
Каждая имела своего коменданта. На Ближней полностью властвовала новая молодая экономка Валентина Васильевна Истомина, а в Зубалове-4 с 1937 года — двоюродная сестра Л. П. Берия Александра Николаевна Никашидзе.
Светлана Иосифовна хотела подружиться с А. Н. Никашидзе, но узнала, что новое лицо вместе с Н. С. Власиком поспособствовало аресту всей родни Аллилуевых: Роденса объявили врагом народа, жену Павла Сергеевича Евгению виновной в отравлении мужа. Вывезли с дачи все вещи, принадлежавшие Аллилуевым, и всю мебель, стирая в душах детей память о прежних жильцах и их установившихся вкусах.
Разгневанный самоуходом жены из жизни, Сталин пересажал в тюрьмы почти всех ее родственников, в том числе и непричастных к политике сестер только за то, что те «слишком много болтают».
Светлана с Василием почти совсем осиротели, но склонны были считать, что их школьные годы очень счастливые. Они любили школу и учителей, которые дали им значительно больше родителей: «Мы не походили ни на высшие классы других стран, ни на английскую аристократию. Учились в обычных школах, дружили со сверстниками из обычных семей».
Позволю себе заметить, что здесь Светлана Иосифовна лукавит: училась она в 25 Образцовой школе, располагавшейся в Старом Пименовском переулке, которая предназначалась специально для детей номенклатурных работников Центрального Комитета партии и правительства.
В шестнадцатилетнем возрасте девушка попросит отца освободить ее от чекистской опеки, на что Иосиф Виссарионович неохотно согласится. Однако самостоятельность шестнадцатилетней девушке будет предоставлена преждевременно.
Осенью 1941 года дача в Зубалове была взорвана из-за опасения взятия Москвы немцами. Чуть позже там соорудят упрощенный вариант дома, где разместятся Галина Бурдонская с ребенком, дочь Якова Гуля с няней, Светлана со своей наставницей и Анна Сергеевна Аллилуева с сыновьями.
Обратимся к письменным свидетельствам Светланы Иосифовны: «Алексей Яковлевич Каплер… всего лишь какие-то считанные часы провели мы вместе зимой 1942/43 года да потом, через одиннадцать лет, такие же считанные часы в 1955 году — вот и все…»
Василий привез Каплера в Зубалово в конце октября 1942 года. Приехали Симонов с Валентиной Серовой, Борис Войтехов с Людмилой Целиковской, Роман Кармен с женой, известной московской красавицей Ниной Орловой.
После шумного застолья начались танцы. Сорокалетний Каплер пригласил шестнадцатилетнюю Светлану на фокстрот. На ней было шелковое облегающее платье, по которому алым нетерпением переливалась большая гранатовая брошь, а на ногах полуботинки без каблуков. Галантный кавалер уверял неопытную птичку, что танцует она божественно. А птичке так уютно было с обворожительным ловеласом, что она, испытывая необычное доверие, захотела положить головку на его грудь и закрыть глаза.
— Что-то вы невеселая сегодня? — спрашивает проницательный кавалер шестнадцатилетнюю неопытность, и та, не выпуская рук и продолжая переступать ногами, исповедуется, как ей скучно дома, как неинтересно с братом и родственниками, что сегодня десять лет со дня смерти ее мамы, но никто не вспоминает об этом и говорить о столь святом горе не с кем. (Прелюбопытно, однако, отмечают десятилетний юбилей со дня похорон матери ее дети: отмечают они его выпивкой и танцами. — С. К.) Они всё танцевали, всё ставили новые пластинки, и никто не обращал на них внимания.
«Крепкие нити протянулись между нами в этот вечер — мы уже были не чужие, мы были друзья. Люся был удивлен, растроган. У него был дар легкого непринужденного общения с самыми разными людьми. Он был дружелюбен, весел, ему было все интересно. В то время он был как-то одинок сам и, может быть, тоже искал чьей-то поддержки…
